Денис Голиков

Родился в 1979 г. в Перми, здесь же и живу. Окончил Пермский государственный университет. Начал сочинять стихи лет в двадцать, то есть довольно поздно по традиционным представлениям. Кроме текстов, иногда возникают песни, благодаря посреднику между стихами и музыкой - гитаре. Поэты, чей взгляд на вещи особенно меня трогает - Иосиф Бродский и Борис Рыжий. Любимый аккорд в последнее время - ми минор, желательно на басах.

* * *

В нашем городе нет ни одной живой души.

Только в мусорных баках - костры, только пыль-трава.

Мы на разных концах городской гробовой глуши

учим ноты песни о том, как цветы срывать.

Где я был до сих пор, что я мерил, каких мостов

Не дожёг насовсем, не проверил каких глубин?

Не дожал на педали газа, чтоб на все сто,

слишком много давал я поводов и слабин.

Так и езжу из края в край, да вгрызаюсь в ночь,

улыбаюсь витринным дням, говорю слова.

А когда вдруг подкатит и станет совсем невмочь,

сочиняю сюжет, и сюжета проста канва:

я купил королевство с каймою зелёных скал,

посадил короля управлять, написал закон.

А теперь, должно быть, не к месту, устал слегка.

Королевство погибло, всех граждан пожрал дракон.

Поскорей бы хоть дождь, хоть бы снег, хоть метель, хоть град,

расколоть пустоту стоном лопнувшей вдруг струны.

Опасаясь тенденции жизнь превратить в квадрат,

достучаться до подлинной ангельской тишины.

Я видел Вас в глаза, и Вы мне показались

такою неземной, такою как весна...

Я был Корней Маршак, а Вы Принцессой звались.

Я сказки говорил, и ночь была тесна

для наших ниочём, нанизанных на бусы

многоканальных снов с названием "апрель".

Я был Ален Дюма, смешной и страшно русый.

Так сладко пел туман, и расцвела форель.

И я дышал на Вас, не в силах надышаться,

и вспоминал стихи, что Вольфганг Иванов

когда-то написал, приравнивая шансы

кончины красоты к мельчанию слонов.

Вы танцевали твист, и польку, и мазурку,

стреляли конфетти в загадочных зверей,

и я, Эдгар Пьерро, шагал по переулку

и распевал слова про хватку егерей.

Я - сказки, Вы - смеясь, я - Ганс Редьярд Булгаков.

Я мимо проходил и заглянул на чай.

И с той поры живу в сплетеньи Ваших знаков,

разменивая дни на радость и печаль.

И где-то посреди кармических мотивов

я ясно осознал всегдашность наших встреч.

Вы танцевали жизнь - так плавно, так красиво...

Как ангелы, смеясь, свою рождают речь.

Офигенно голубое небо.

Донельзя отвязанный покой.

Я б тебе, мой друг, махнул рукой,

я тебе представил в сентябре бы

этот снимок голубого дня,

что пронзил так ласково меня.

Перпендикулярный этот мир,

расплескавшийся в своей тарелке,

видишь - переводит нынче стрелки.

Так спеши - сама его сними

до кончины призрачных лучей,

чтоб не оказался мир ничей.

Видишь - стаи облачных собак

вниз глядят тепло и с безнадёгой.

Руку протяни и их потрогай.

А солёный шорох на губах -

это послевкусье тишины

в час, когда глаза отрешены.

Сделай этот желтокрылый шаг,

убери с небес холодных чёлку -

наплевать, что всё это без толку,

и не слишком трезвая душа

вдруг затянет свой минорный джаз - подтяни ей, милая, на раз.

Сквозь переверчение отрезков,

сквозь водоразделы тупиков

я иду к тебе, и путь таков,

что встаёт отчётливо и резко

эта ясность - проблеском любви,

беспричинной, может быть, на вид.

Трамвай в ночи, трамвай терзаний,

трамвай давно ушедших дней.

Он полон призрачных желаний,

он полон духов - не людей.

Он прорезает светом дымку

и завивается в петлю,

он направляется не к рынку,

он откровенно в коноплю

стремит свой бег; он матадором

минует ярко-алый мак.

Щербатый апельсин раздора

висит в ночи. И только враг,

ощерясь, дикий клич запустит

в осточертевшей тишине,

трамвай с оттенком лёгкой грусти

начнёт готовиться к войне.

Но, не пройдя наполовину

дорогу злобы и вражды,

трамвай воротится с повинной

и передаст врагу бразды.

И опасаясь совершенства,

трамвай дурачится всерьёз.

Невыразимое блаженство