Шел Гаврило этим гадским лесом третью неделю. Ни жилья людского, ни зверья нормального. Змеи, крысы, русалки да прочая нежить беспородная. Поневоле логово родное вспомнишь, хутор Волчаровку. Как живот голодуха вервием скрутит, сразу вспомнишь бабушку Светлану: "Кушай, внучек, такой свежий лосик, еще утром в пажитях блеял!.." Где нынче бабушка Светлана и ее коронное блюдо - лось в арбузах? Далеко ушел Гаврило от дома, ох и далеко! И конца дороге не видно... Хорошо, что не видно. Нагадала ему бабка в юности, не простая бабка, ведовка: "Жить тебе, парень, столько лет, сколько ноги твои дорогу сдюжат. Как задержишься на одном месте долее трех дён, так и помрешь". Пять лет идет Гаврило, пять зим...

...а такого плохого леса не встречал. Нерадостно здесь. Скучно, душно. И кусты странные. С виду вроде как жимолость, только ветки толстые, тучные ветки, в меленьких розовых цветочках, да запах не тот, и колючками острыми утыканы густо, не касайся лучше...Давеча Гаврило русалку под таким кустом заприметил. Сидит, скукожилась, загнулась, спиной горбатой о ствол шипастый трется, чешется. Он было окликнул ее - дорогу к жилью спросить - да она хвостом дернула нервно, как кошка, - и в омут. В родных Гавриловых местах и русалки вроде приветливее были...А что красивее - это уж точно. Гаврило высморкался. Сейчас бы он того... и русалку оприходовал, все ж баба, даром что нежить...Гаврило досадливо крякнул, запнулся, лязгнул челюстью - и кубарем скатился в овраг.

Она была красавица. Ее блестящие зеленые глазки бойко сновали по его смущенной физиономии, точно лягушата по теплому болоту. Острый конопатый носик, скошеный вправо, сопел насмешливо. Рот весело кривился, открывая взору несколько нездоровых зубов. Фигурку девушка имела ладненькую, хоть и худоватую, тощее левое плечико трогательно выглядывало из просторной льняной рубахи. Русые, пыльные волосы неумело закрутились в растрепанную косицу.

- Ты б назвался, парень. И спасибо бы сказал. Из этих кустов не умеючи не скоро выдерешься, - дева вопросительно смотрела на него. Гаврило подбоченился для смелости и представился:

- Зови Гаврилою. Странствую меж сих лесов по велению судьбы и общей надобности. А ты, видать, местная? Тебя-то как звать-величать?

- Величать пока никто не сподобился, а зовут Гуслей. За голос звонкий...А люди плохо зовут. Боятся.

- Далеко ли отсюда до деревни, Гусля?

- Не близко. Полдня пути, если дорогу знать. А не знаючи и вовсе не дойдешь.

- Не боишься так далеко от дома бродить?

- Не боюсь. Да и не деревенская я. Здесь близенько живу, два оврага, три ручья - и дома...

Тут она рассмеялась звонко, будто горшок с монетами наземь упал и разбился:

- Ты, никак, в гости сейчас запросишься! Вот насмешил, парень, ох и насмешил...

Она вдруг скакнула назад, прикусила острый кулачек, блеснула глазками - то ли озорными, то ли грустными - и пропала в кустах. Звякнуло еще издали, из душной лесной глухоты: "Обо мне в деревне не спрашивай, сама найду!..." И все. Гаврило даже рта раскрыть не успел, руку вслед поднять - стой, дева, не уходи!.. Тут откуда-то сверху, с края оврага тощий тенорок забренчал:

- Ну, мил человек, тебя и угораздило! Лови веревку, вылазавай оттель.

Лес понемногу молодел и проветривался, тропка, по которой Илюха вел Гаврилу, незаметно подымалась в гору. Плесень и паутина хоть и встречались по-прежнему, но держались за ветки не так цепко. Мужики оба были ходоки хорошие и до жилья добрались незаметно.

Однако, уже стемнело. Не задерживаясь, они минули несколько замшелых домишек, колодец-журавль, были облаяны славным соседским кобелем, и достигли бортникова дома, притулившегося под старой развесистой клюквой. Ветра не было, но что-то шевелило ее ветви, незрелые плоды твердо постукивали по старой крыше. Гаврило за годы странствий всякого навидался, разно люди жили, он приноровился даже определять дух, царящий над селением, некое общее для всех настроение...

...В этой деревне было жутко. Хуже, чем в лесу "Чё-то здесь лихо"- подумал странник озабоченно, вытирая ноги о половик у входа. - "Чё-то душно".

Света не зажигали. Младшие дети, видимо, давно сопели на полатях. Девочка лет двенадцати сунула гостю кусок пресной лепешки да кружку квасу и постелила на лавке.

- Извиняй, парень, тебе бы помыться, да мы баню по ночам не топим. Спим мы по ночам.

Последняя фраза в устах болтуна-бортника прозвучала неожиданно значительно, как оберег. Но Гаврило до того умаялся за день, что почти не обратил на то внимания. Лишь, когда спать ложился, вынул из котомки ножичек невонзаемый, заговоренный против разной гадости, в изголовье положил. И заснул крепко.

...Не так уж и крепко. Больно душно было в доме. Привык странник на вольном воздухе ночевать, под звездным небом, иль, на худой конец, в шалаше, если дождь. Встал Гаврило, подошел в темноте к окну - открыть, занавеску отдернул. Светло было нынче ночью, лунно. Но возле самого окошка что-то свет загораживало, будто стоял кто темный...Вроде человек. Вот тот шевельнулся, - увидел Гаврилу - качнулся к окну, по стеклу заскреб. Жалобно стекло заскрипело, будто заплакало, рука сама потянулась отворить окошко - впустить, вместе с печалью впустить, с тоской невыносимой...

Голова вдруг громыхнула, чисто пустой бочонок, раскололась от боли и пропала. А с ней пропал и Гаврило.

Очнулся он, когда совсем рассвело, в голове гудело, мысли путались. В доме уже встали, младшие дети пищали и тузили друг друга, старшие копошились по хозяйству. Хлопнула дверь - вошел Илюха, хозяин. Протопал к лавке, на которой лежал гость, склонился:

- Как ты, парень? Извиняй, здорово я тебя того... огрел. Полено под руку подвернулось. Ты ведь чуть не отворил...- бортник склонился к уху Гаврилы, царапая бороденкой, задышал трудно, - ЕЙ.

Гаврило сел, еще обиженный, но уже начинающий сквозь шебаршение в голове пробиваться к пониманию, что дело здесь нечисто.

- Кому - ей? - спросил он со сна хрипловато и, вроде, негромко. Детский шум, однако ж, мигом стих, ребятишки повернулись к нему и уставились остекленевшими от ужаса глазами. Один только хлопчик лет пяти бормотнул жалобно: "Мамка наша приходила..." и завсхлипывал. Старшие мигом оттащили его за печь и что-то сурово забубнили. Хозяин решительно подхватил гостя под руку и поволок через сенки на улицу и далее, через двор, на огород. Как оказалось, в баню.

После стольких недель скитаний по лесам мылся Гаврило в горячей баньке долго, обстоятельно, вкусно. Голова болеть перестала, успокоилась, и душа вместе с телом отходила, отпаривалась...

...и одна лишь тревожная мыслишка лягалась назойливо: баба та, что ночью в окно скреблась, она же была... была... мертвая она была - во как.

Дальше день славно пошел. Были Гавриле и угощенье, и любопытные соседи-слушатели, и байки о чудных местностях, заморских странностях. Были протяжные хмельные песни и пляски молодецкие. Была лапушка-вдовушка, дебелая, жаркая, лоснящаяся от вожделения...Тиская ее необъятные груди, жирные бедра и помнить позабыл наш молодец о деве лесной...