ПермЛитЦентр: проза Р.Белова 2

Проза

Роберт Белов

ФИЗИКИ - ЛИРИКИ

К памятному знаку Алексею Решетову

(полная версия)

К моменту переезда Лехи в Пермь для постоянного житья литературная дискуссия под таким девизом, бикфордовым шнуром для возгорания которой послужили строчки из стихотворения Бориса Слуцкого "Физики и лирики": "Что-то физики в почете. Что-то лирики в загоне. [...] Значит, что-то не раскрыли Мы, / что следовало нам бы! Значит, слабенькие крылья Наши сладенькие ямбы. [...]", затухла и забылась. Помнили о ней разве что ее былые лихие участники-закоперщики, да поди еще историки соцреалистики- лингвистики-славистики-нудистики-мудистики - по нужде.

Но сам-то Борис Абрамович, несомненно сам-то про то и не зная, значил многое в решетовской судьбе. Впрочем, ту пошти што святошную-святошную из грешной-кромешной-горемышной лешкиной житухи ноэлю про то, как без чьей бы то ни было наводки-подначки ("[...]одним словом, я знаю об этом поэте ровно столько же, сколько любой читатель, берущий его книгу. То есть ничего") в столичной лавке провинциальной книги, была и такая, Слуцкий случайно усмотрел похожий на шоколадку миниатюрку-сборничек "Белый лист", облизнулся, прочел вприсест, еще больше того удивился и напечатал в "Юности" коротусенькую, но в исключительной степени лестную статейку о нем, знают многие решетовские читатели-почитатели. А вот состоял ли Б.А. в приемной комиссии Правления ССП, то есть повлиял ли еще и лично на вступление Алексея в Союз писателей, я не знаю.

Зато очень хорошо помню, как прикладывал непосредственно к этому делу руку еще один корифей раннепослевоенной российской поэзии, может быть не столь звонкий-гулкий-обронзовелый, но имевший очень большой внутрицеховой удельный вес, Марк Андреевич Соболь. Один из считанных наследных таки могикан (мудикан, - как подправлял Жженова при употреблении этого термина Астафьев) соцромантизма в его развитом, расширенном и продвинутом виде: его отец, шумный и шумевший в свое время Андрей Соболь, в двадцатых громко застрелившийся на московской бульварной скамейке, с одесской юности дружил с Эдуардом Багрицким, а Марк до войны, до ухода добровольцами - с сыном того знаменитого поэта Всеволодом, ушедшим на фронт с волною Коган-Майоров-Кульчицкий и тоже погибшим (и, соответственно, Марк коротко знаком был и с сердечною подружкою младшего Багрицкого Еленою Бонер, что позднее сводило его время от времени и с А.Д. Сахаровым). Соболь и сам был большой романтик в жизни и злосчастник например на сцене, потому как после фронта он в актеры не вернулся, а в драматургии ему везло не больше, чем его же пермскому закадычному другу-приятелю Леве Давыдычеву: марконины "Романтики" только в Перми да еще в каком-то московском театральном захолустье поди-ка и прошли. В поэзии же он был советчиком, консультантом для тех, кто и сам все знает, еще и в сталинские года уже значился как бы негласным своего рода арбитром изящества по части поэтического мастерства, русской советских лет изящной словесности - была ведь такая, никуда не делась, и сейчас окончательно еще не повымерла, - наподобие Петрония времен Нерона. Для этого, видимо, надо иметь совершенный, прямо-таки профессиональный читательский вкус и, одновременно, абсолютный слух, чутье, понимание и знание в ремесле. "Решать я даже в детстве не мечтал задачи из житейского задачника, я книги с упоением читал, готовясь для карьеры неудачника" - Марк Соболь. Но удачные его и удачливые читательские изыскания, а также изыски об изысканном изячестве - или изячной изысканности? - оставим уж в стороне. По неписанному статусу-статуту писательского честного сотоварищества его числили прежде всего неоспоримым судией по части совестливости, честности и человеческого авторского достоинства.

Видимо, оно тоже далось не даром. У Лешеньки у Домнина его миленькая маленькая повестушка про таежную зверушку начинается фразою "Соболь знал, что такое гроза". Для тех в Перми, кто ее и его, то есть Марка, знал, она стала девизом, слоганом, как бы салютом этому мальчишу-кибальчишу. Так вот: Соболь знал, что такое гроза. "Все будет хорошо, к чему такие спешки? Все будет хорошо, и в дамки выйдут пешки, и будет шум и гам, и будут сны к деньгам, и дождички пойдут по четвергам!" Это ходило полуподпольно. Еще даже не до объявления Хрущевым о культе Сталина, а до того как Эренбург пустил в ход понятие оттепели, до выхода под таким заголовком его повести в "Новом мире", то есть при жизни Горячо Любимого да как ли не до "врачей-убийц". Ну да. Не Марк, а уже кто-то после его смерти, может быть Надюша Давыдычева? рассказывала мне, что Маркони (который о том что он еврей узнал даже не когда его еще юнцом прижопливали в 37-ом, и даже и не на фронте) очень встревожился началом широко объявленной родимыми Партией и Правительством кампанией боротьбы с "безродными космополитами" и "западопоклонниками" и, параллельно, - лысенковской с "вейсманистами-морганистами", в тайной своей цели и по масштабам охоты за вполне определенного рода ведьмами предельно антисемитской по существу. И он побежал пожалобиться-посоветоваться к Веронике Тушновой, очень почитаемой в то время и за свои стихи, и за характер, душу и образ мыслей, даже среди мужиков-фронтовиков, среди фрондеров особенно. Та его как уж могла убаюкивала: дескать, успокойся, все обойдется, не первый раз замужем, "и-и-и, милые! блокаду пережили - изобилие тоже переживем", все де будет зер гут (еврейск. и немецк.) и окей-олрайт (англ. и американск.). Вернувшись домой, он и сочинил де те куплетики, окрестив их еврейскою колыбельной. Природный юморист, самоироник-самосардоник-самосарказматик - это наиболее свободный, самодостаточный и самозащищенный субъект, способный и не токмо на заступничество своим, но на колкие, подчас смертельно, выпады всяческим осаждающим-досаждающим супротивникам...

Дальше