|
liter.perm.ru Главная | Карта литературной Перми | Указатель имен | Стихи | Проза | Эссе | Фотоальбом | Контакт | О проекте |
|
|
Проза |
Роберт Белов ПЕРЕМСКОЙ АНЕКДОТ,
Убийственный
Как говорили бывшие политзэки, если не веришь - прими за сказку. Самый что ни на есть смертельный, иначе не скажешь, невыдуманный анекдот произошел со мной самим. Не так давно изловчился я присутствовать - не во сне! - как бы на своих собственных похоронах. Когда умер Герка Белов, оставшийся главным на радио Мишка Левин, преотлично помня мою смертяшкинскую биографию, попросил меня по-приятельски помочь ему в организации похоронной процедуры. Ну - помочь так помочь. А тем временем, своя рука владыка, по местному радио и телевидению, где только могли, периодически давали объявы, что вот де скончался наш дорогой, незабвенный опять же и прочая... Белов. И, поскольку телевизор многие давненько научились смотреть вполглаза, а радио и завсегда слушали вполуха, кое-кто решил, что это - слава тебе, Господи! - всенепременно наконец-то гикнулся, как сказал бы незабвенный и непревзойденный Безенчук, я; действительно, какая тебе разница - Герман там, Роберт, один хрен жиды. Знаю: две девочки-буфетчицы в одной из моих любимых забегаловок в день похорон наклюкались за помин моей души, одна из сотрудниц "Местного времени" чуть не упала в обморок, когда я появился в редакции, Валерка Кетов, покуда еще не заглянул во гроб, на дворе телерадио начал выступать:- Почему его отсюда-то хороняют? Что, Дом журналиста для него пожалели?!. Таким образом, я сподобился живьем в некотором роде участвовать в собственных похоронах и даже отчасти их режиссировать.
В жизни действительно бывает все, чего ни наври, и в стране чудес случаются и такие чудеса. Верно, казалось бы, уж наврано всё про всё, а вот поди ж ты - "Будто это лишь приснилось: смерть моя и жизнь моя". С фортуны, конечно, не спросишь и от судьбы не уйдешь, а может, вправду "видно, надо, чтоб я помер, - все проблемы отпадут"? С описанной ситуацией я, похоже, дал большого маху, бо (зане) засвидетельствовал себя неисправимым пессимистом (ох люблю такие звукосочетания в русскому языку!: сси-туация, да еще и описанная; писимист), так как, известно: "пессимист подвержен умирать многократно, а оптимист же один раз - вовремя". До того я мог считаться оным только лишь потому, что пребывал всегда при второй части формулы какого-то вселенского мудреца: оптимист убежден, что мы проживаем в лучшем из миров, пессимист опассается (ох, люблю...), что так оно и есть. Но как бы там ни было - "Слава Гектору во гробе - он краса Пергама был!" (Герману? Перм-гама, т. е. Пермьрадио?). Все едино ж "Слава в вышних!"
Что касается меня лично, то я, в гроб сходя (69 все-таки - как раз тот возраст), таки удосужился заметить Марселя Пруста, и вот чем он меня благословил: "Господин де ла Були чувствует себя превосходно и вполне в состоянии выслушать известие о своей кончине"...
Смертельный, (Note:*Бог из машины (лат.). Здесь, прежде всего, - черт из люка (черт и злюка - тоже подходит), театральное привидение, появляющееся на сцене откуда-нибудь из-под пола или с колосников в пиротехническом огне и клубах дыма. Вообще-то в сценическом и переносном смыслах, неожиданно возникающий персонаж, "бог", счастливо разрешающий все запутанные интриги и противоречия) За что купил, за то и продаю. И как помню, так и пересказываю. Слышал я это от Гринблата, человека, скажем так, предельно осмотрительного, не единожды пуганного, тем не менее не часто, но все же срывавшегося и зарывавшегося. Последнее не мешало ему уметь себя поставить, особенно в глазах властей предержащих, на самом высоком местном уровне, что предопределяло возможность безбедно существовать не токмо ему самому, но и книжному издательству, главным редактором которого он многия лета был. Он числился лейблитрабом нескольких секретарей Пермского обкома партии, был вхож к ним и достаточно короток. Ему же эту притчу рассказал первый секр. Пермского обкома и горкома с 38-го и все военные годы Н. И. Гусаров сам, в оттепельные времена (видно, давно и здорово у него свербело), а Гринблат (похоже, у него тоже чесалось-зуделось - одессит эвакуированный все ж) в минуту редкого для него откровения - мне. Не помню, как уж трактовал рассказанное ему Гринблат, я толкую так, как это понимаю сам.
Что такое наша область во время войны, надеюсь и сегодня объяснять никому не надо? И вот возник у Гусарова вопрос, который мог решить только лишь Сам. Гусаров допросился аудиенции. До того он с Вождем и Учителем Всех и Всему близко никогда не встречался, видел Его лишь из зала за трибуной или восседающим в президиуме, и то по тем годам очень редко. Перед приемом ему объяснили некоторые особенности положенного ритуала: что надо немного удивиться, когда Он внезапно возникнет перед глазами, но удивиться не очень, потому что от Великого всегда следует ожидать любых неожиданностей и Ему вполне доступны любые фокусы; в каких случаях надлежит обращаться по Имени-Отчеству, в каких - товарищ Сталин, а когда - и Товарищ Верховный Главнокомандующий; и т. д.Гусаров все вроде бы уразумел. Запускают его в Кабинет. Действительно, вроде бы как из стены появляется перед ним Корифей, протягивает руку: - Товарищ Гусаров? - Да, Иосиф Виссарионович. - Из города Молотова? - Да, Иосиф Виссарионович. - Прежде Пермь назывался. - Да, Иосиф Виссарионович. - Я бывал когда-то примерно в ваших краях. - Как же, Иосиф Виссарионович, изучали по Вашему Фундаментальному Труду "Краткий Курс Истории ВКП(б)", помню из Истории Гражданской войны - Пермская катастрофа. Благодаря Вашему Мудрому ...- Швецов у вас работает? - Да, Иосиф Виссарионович. - Берегите Швецова. До свидания. И исчез, будто растворился в той же самой стенке. От изумления происшедшим, вернее, не произошедшим Гусаров захлопал глазами. Вышел в предбанник. К нему с поздравлениями кинулась чиновная челядь (по очень удачному определению Фазиля Искандера - "второстепенные вожди"; "А вокруг его сброд тонкошеих вождей, он играет услугами полулюдей" - по Мандельштаму; в пору цивилизующегося человечества никаких вождей не было, нет и не может быть, это такой же нонсенс, как и ассоциировавшаяся Мандельштаму утроенная одна и та же гласная на окончании слова в русской орфографии и орфоэпии - "длинношеее животное"; вожаки бывают только в стаях, а Тот, по сумме личностных качеств, и сам-то был, видимо, полулюдём, только по-звериному вероломным, обнаглевшим и оборзевшим от неправедной власти), сообщая Гусарову, что испытание он выдержал с честью. - Да, но я и словом не обмолвился по... - А, это-то... Считайте, что все решено в вашу пользу.
Н. И. Гусаров так, вероятно, до конца дней своих и не мог определить, то ли ему случилось быть свидетелем и даже отчасти соучастником рождения очередного (внеочередного) Гениального Высказывания, наподобие "инженеров человеческих душ" или тех "винтиков", "без которых мы, маршалы и генералы, грубо говоря...", то ли это вполне некий бред собачачий. За собственную судьбу в тот момент он мог очень-то и не опасаться: секретари ведущих обкомов, какие бы уж ни были, все же на помойках не валялись, менять их во время боев было делом рискованным, это уж в первые послевоенные годы кое-кого из них под разными предлогами и с различной степенью покарания пошерстили, дабы не почувствовали себя слишком-то самодостаточными (то же "ленинградское дело"; ну да Гусарову подфартило, в кон попал; а кабы не подфартило?), но он не мог не ощущать, что от дельного или не дельного решения того или другого вопроса зависит, подороже или подешевше на пару-другую сотен тысяч человеков обойдется очередной из Десяти Великих Сталинских Ударов (а почему, собственно, их Десять? не девять? не одиннадцать? чтобы работало на высшую историчность сакраментально-сракаметально-округлое число?), и что наши трагедии, лажи, незадачи и непрухи предопределены прежде всего черт-те чем.
Любопытно, как они, службисты-сталинисты, на самых различных уровнях, но одинаково воспринимают существенное и несущественное, всевозможные жизненные явления. Когда, было дело, нашенские, пермские братья-писатели по-свински обошлись с Олегом Селянкиным, почти стопроцентным сталинистом, эдаким беспартийным большевичком, переизбрав его из отв. секретарей в тот момент, пока он приходил в себя после инфаркта, и я высказал ему свое мнение по этому поводу, он реагировал на то весьма своеобразно. Я ему, по телефону: - Так же не делается. Допустим, ты меня тоже не устраиваешь, но... Натянутая пауза в трубке. Потом: - А тебя-то я почему не устраиваю? - Ну... У нас с тобой, как ты знаешь, шибко разные взгляды на литературу. - А, эта-то херня!..- воспрял духом Олег Константинович, почти слово в слово повторив когда-то услышанное Гусаровым.
Александр Исаевич Солженицын обмолвился как-то, что де "...никто не посмеет попрекнуть, что у Сталина было чувство юмора". Вот тут А. И. ошибался, и я берусь это доказать при помощи все того же всесильного аргумента, советских времен анекдота. Рассказал мне его, причем уже будучи районным прокурором, мой приятель Санька Безнос. Перед тем он был гремячинским шахтером. А еще перед тем - порученцем у командира части в бериевских войсках на Чукотке (вроде бы и не от него такое услышать).
1941 год. Сталин собрал Комитет Обороны: - Дорогие мои соотечественники. Братья и сестры! Смертельная угроза нависла над нашей страной. Страшный враг почти под самыми стенами Кремля. Никогда еще наша Родина не переживала столь ужасной опасности. Но, несмотря на это, я безоговорочно верю в нашу скорую победу. Товарищ Рокоссовский, почему я не расстрелял вас в 39-м году? - Не могу знать, Иосиф Виссарионович. 1942. Сталинград: - Даже когда немец стоял на окраинах столицы нашей Родины Москвы, не было так опасно для нашей страны. Враг на брегах великой русской реки, в самом центре России. Но я по-прежнему верю в конечную нашу с вами неминуемую победу. Товарищ Рокоссовский, почему я не расстрелял вас в 41-м? - Не могу знать, Иосиф Виссарионович. 1943. Курская дуга... 1944. Корсунь-Шевченковский котел... 1945. Потсдам: - Дорогие мои винтики! Мы добили врага в его собственной берлоге и вынудили его к безоговорочной капитуляции! Мы всегда верили в эту нашу победу, как бы ни было смертельно опасно и страшно. Более того, я вам должен сейчас признаться, что даже и в самые ужасающие мгновения нам никогда не изменяло чувство юмора. Правильно я говорю, товарищ Рокоссовский?
"Говорят, Константина Рокоссовского, будущего маршала, в 1939 году дважды вывозили в лес на мнимый ночной расстрел, наводили на него стволы, потом опускали, везли в тюрьму. Это тоже - высшая мера, применённая как следовательский приём. И ничего же, обошлось, жив-здоров (на тот момент, когда это писалось) и не обижается" - тот же А. И. Солженицын.Вот такой он, нашенский юмор. Эти шуточки посерьезнее "Девушки и смерти". Похоже, что Матерь Божия, особенно почитаемая прежде всего поляками, чудотворная икона которой Знаменье находилась в здании, где размещался штаб Рокоссовского на Курской дуге, мирволила Константину Константиновичу не токмо во время боев, но и когда он пребывал в ленинградских Крестах. А "Человек - это звучит горько" - Виктор Шкловский. |