Юрий Асланьян

Дни и ночи свободы

Отрывок из романа "Территория Бога"

В ту августовскую ночь Василий не спал - не мог заснуть. Во время последней вечерней связи из конторы сообщили, что завтра прилетит борт с операми, которые будут искать пулю на месте преступления. Зеленин вспомнил, что есть такая пермяцкая сказка - "Пера-богатырь". Наверное, это про первого опера Перми Великой... Да чего там, имя так называемого великана Полюда принадлежало новгородскому воину и означало "ходить по людям" - дань собирать, то есть: мытарь, баскак, налоговый инспектор... А мы: богатырь! Не богатырь, а рэкетир, бандит. И, наконец, жертвоприношения Ойке-Чахль - какая дань кровавая! Взятка высшему должностному лицу...

Василий смотрел в окно, в сторону высоко взметнувшихся двух совершенно голых стальных вершин Муравьиного камня - Хусь-Ойки, старика, помощника Бога, слуги его. Муравьиный - от травы-муравы. Правее - Ялпынг-Ньер, хребет Молебный камень, с вершиной Бога, имя которого - Ойка-Чахль. Далее идет Пурлахтын-Сори - перешеек, где приносятся жертвы. А за ним - Эква-Чахль, две гольцовые вершины, напоминающие женскую грудь невиданной красоты и величины. Эта женская грудь, гладкая, полная крови, принадлежала жене и помощнице главного Бога. Но с кордона жену не видно - из-за Носа с большим снежным надувом - Хомгинелом, 1300 метров над уровнем моря.

"Нет, - почувствовал Василий, глядя в августовскую ночь, - это не за пулей, это по мою душу..." Во рту было сухо и горько.

Потом он лежал в постели с закрытыми глазами и в сотый раз прокручивал в башке черную виниловую пластинку: "Что-то мне показалось, что-то мне показалось, что все это за мной, и мой ордер подписан. И рука трибунала виска мне касалась. И мой труп увозили в пакгаузы крысам..."

Стихи Евгения Рейна он прочитал лет десять назад в журнале "Новый мир". Прочитал, ни строчки не запомнил, а тут проявилась в памяти целая строфа - надо же...

И еще чудо - высоко и кратко, будто молния, сверкнул воздух... Это разорвалась струна на гитаре. Светлана проснулась, но ненадолго. Василию не хотелось омрачать последние, как считал, часы, которые они проведут в этой жизни вместе. Поэтому он ничего не сказал любимой женщине о своих беспощадных арестантских предчувствиях.

Дипломированная оптимистка...

Утром, собираясь к месту встречи, уже не с директором заповедника, а с вооруженными архангелами, Василий строго наказал жене:

Наказал, не веря ни одному своему слову. Поцеловал - и пошел к устью Малой Мойвы.

Он шел и не думал, что жена мужа ослушается - что-то нашло на Светлану... Она перетянула струну, настроила гитару... Она начала записывать на листок какие-то слова, подбирать аккорды... Смотрела в окно, потом снова записывала и подбирала... Она видела Василия, идущего по тропе вдоль таежной речки, сопровождала его взглядом со скоростью ангела-хранителя, летящего за плечами мужа.

Светлана представляла себе: он возвращается, садится напротив, пьет чай, а она поет ему свой романс, первый в жизни... Представляла - и не видела блаженной, наркотической улыбки на своем темном, сухом, осунувшемся лице...

Светлана дождалась - муж вернулся.

Зеленин пришел на место своего преступления раньше, чем прилетел вертолет. Стоял, смотрел в мокрое небо, не чувствуя ни вины, ни страха... Позднее смог определить свое тогдашнее состояние безысходным и божественным словом: обреченность. Пустота, полное отсутствие какой-либо опоры - и неумолимая, мощная гравитация черной дыры, уносящей тело и душу в неведомую бездну.

И там, на самом дне этой бездны, он разглядел крохотную точку, которая становилась все больше и больше, в которую он падал, как приговоренный, - это из-за Тулымского хребта появился обещанный вишерским эфиром вертолет. Машина низко зашла над Большой Мойвой, раздвинула воздух и мокрые травы и опустилась лапами на галечный нанос в устье Малой...

Зеленин не двигался со своего места - стоял в накинутой на плечи армейской плащ-палатке. В руках он держал топор и лопату.

Позднее он подсчитал, что архангелов было восемь - только тех, которые шли к нему в касках, бронежилетах, с автоматами Калашникова и даже снайперской винтовкой. Они двигались по самому короткому маршруту, как отряд могильщиков, и Василий протянул первому из подбежавших топор и лопату... Тот схватил инструмент, а остальные начали заламывать Зеленину руки за спину, обшаривать карманы в поисках гранаты или базуки, стаскивать рюкзак. Что делать, Василий не дергался - он предвидел все это до мелочей, до первых ментовских слов: "Тебя назвал Агафонов".

Была такая смешная мысль: брать будут не в подъезде, не в сельском доме, а в тайге, где Василий был хозяином, который мог бы принять гостей по высшему разряду - устроить им небольшую чеченскую бойню.

Через десять дней, находясь в красновишерском КПЗ, он узнал, что группа захвата, которую специально привезли из Перми, собиралась его "отстрелять", невзирая на то, окажет он сопротивление или нет. Вероятно, героев России остановило большое количество свидетелей - трудно было бы убрать всех. Потом они говорили Василию: "Ты правильно сделал, что прикончил мразь, но зачем свидетеля оставил?"

Этот уникальный оперский рейс оплатил департамент заповедных территорий государственного комитета по экологии России. Заповедное дело стало уголовным...

Светлана дождалась - Василий вернулся: он спустился с неба с "браслетами" на запястьях, в окружении дружелюбных автоматных стволов. Взгляды Светланы и Василия встретились - над космической бездной...

Зеленин немного позапирался, чтоб не нарушать правила светской игры. С вооруженными небожителями прилетели две женщины - прокурор и следователь прокуратуры, бывший заместитель директора заповедника Малинин, исполняющий на земле обязанности Идрисова, и даже начальник департамента Степанов, примчавшийся на Мойву из Москвы... Не каждый день казахов убивают на Северном Урале.

Светлана подошла к Степанову - мужчине в расцвете лет, кандидату наук, интеллигентному чиновнику, воспитанному, как спаниель, окончивший Гарвард. Когда бы он, членистоногий, смог повидать Россию, если бы совсем не расстреливали директоров...

- Прилетели, Дмитрий Петрович? - кивнула она головой, приветствуя прямого начальника. - А где же вы были, когда сотрудников заповедника вывозили отсюда трупами и инвалидами?

В лицо Василия в это время весело смотрел габаритный убийца из группы захвата. Белобрысый губошлеп из губчека...

Василий был искренне изумлен: вся Пермь? На ушах? Когда тысячи русских ежедневно умирают - в камерах, в заброшенных подвалах, на городских свалках? Когда дети живут, спят, голодают в туннелях теплотрасс? Бесконечно терпение Господа нашего Иисуса Христа...

Светлана осталась одна - в тайге, во всем этом мокром и холодном мире.

А вертолет, прижатый к земле августовским небом, летел ниже Тулымского хребта и параллельно ему, потом - Чувальскому... Совсем близко к борту проходили, будто борта гигантских рыб, серые, чешуйчатые, туманные гольцы Уральских гор. Василий смотрел по ту сторону толстого стекла с блаженной улыбкой сумасшедшего, навеки прощаясь с этой Божьей благодатью. На душе его было светло от чувства долгожданной обреченности... Он прощался с тайгой, свободой, жизнью - он понимал, что не сможет существовать в стаде, загоне, зоне... Не сможет - в тюрьме или на воле, без разницы, без узды... Или с ней. "В стаде у меня верх берут скорби..."

Как он узнал от сокамерников, обычно менты делают так: сначала бьют ногами по голове и только потом спрашивают: "За что тебя взяли?". Пути твои, Господи... Василий Зеленин, убийца, никому не известный инспектор заповедника, неожиданно стал национальным героем. На взлетной полосе бывшего вишерского аэропорта, окруженного желтыми песками, группа захвата окружила того, кого собиралась "отстрелять". Чтобы сфотографироваться на память.

Похоже на встречу кумира с восторженной публикой. Василию заботливо подбирали сокамерников, чтобы убийца не испытывал психического дискомфорта, интересовались здоровьем, а женщины из прокуратуры искренне пытались направить уголовное дело по выгодному для подследственного руслу.

А прокурор, женщина простая и даже доброжелательная, советовала Василию свести все к "убийству из ревности". Зеленин испытал чувство благодарности. Испытал молча. Он был уверен, что любой приговор для него - смертельный. Жизнь казалась красивой, а была жесткой, как "браслеты".

Сидя в камере предварительного заключения, Василий нашел какую-то старую газету с материалом о контрабанде животных. Оказалось, что цена одного сокола-балобана доходит до тридцати тысяч долларов. Птицу используют для соколиной охоты. Позднее, уже на чусовской зоне, вспомнил того пернатого визитера, явившегося на кордон незваным гостем. "Тебе надо было поймать этого балобана, продать и откупиться от ментов", - качали головой бывалые люди. В ответ Василий грустно улыбался и шутил: "На всех ментов денег не хватило бы..." Господи, о чем он тогда разговаривал с птицей? О том, что - да, жену можно оставить на кордоне и уйти в тайгу, хорошо вооружившись и экипировавшись... Век не найдут. Он же знал пещеры, где не ступала нога хомо сапиенс, умел жить в лесу. Была, была мысль сообщить по рации, кто убил Идрисова, а потом навсегда исчезнуть в хвойном мареве уральской тайги, раствориться в бескрайней свободе. А потом представил себе, как она смотрит ему, уходящему, в спину... Представил - да так и остался сидеть на дощатом крыльце, опустив сухое лицо в грубые егерские ладони. "Не возьмут меня, - подумал, - отыграются на ней..."

Понятно, Агафонова менты прессовали в течение недели. Он сидел в камере и опять, как в той таежной яме, дрожал - то ли от холода, то ли от страха за свою молодую жизнь.

Вспоминал, как однажды плыл с Идрисовым в резиновой лодке по Большой Мойве. Как потом, в городе, к нему подошел знакомый по школе и передал привет с Ваи: "Рафик жив только потому, что тебя пожалели..." Агафонов представил мушку ружья в прибрежной листве, которая покачивалась, то и дело задевая белокурую голову, гладкий висок, горячий мозг. Где это могло быть? А сейчас что пообещал мент? Десять лет сидеть буду, и зэки опустят... Агафонов тихо заплакал.

Ни менты, ни зэки не могли понять логики зеленинского поступка. Это было и есть выше уголовного сознания - того, что имеется по две стороны колючей проволоки, выше сторожевой вышки.

Об убийце сообщали районные, областные и столичные газеты, его показывали по телевизору. Он стал звездой экрана...

Позднее он писал мне: "Что вы! Дядюшка Фэй вовсе не был каким-нибудь мафиозным монстром - может быть, потенциальным клиентом психиатрической клиники, не более... Например, он кичился тем, что являлся потомком Муэтдина Газы, самого кровавого басмача Узбекистана времен гражданской войны, этнического киргиза. Тот имел наиболее многочисленную группировку, отличавшуюся сатанинской жестокостью. Главарь лично вспарывал животы беременным женщинам и приказывал готовить себе манты из человеческого плода".

И еще одна аналогия заставляла поверить в это: Рафик называл своей родней по материнской линии великого киргизского писателя. Бывшая жена, Вита, говорила, что видела фотографию, которая заявленное родство якобы подтверждает - в каком-то колене...

Василий закрывал глаза и видел тайгу, окруженную каре Уральских гор: на юго-западе - Ишерим, на Западе - Тулым, на востоке - хребет Молебный, на севере - Муравьиный камень с двумя вершинами, похожими на женскую грудь. Взгляд опускался с Муравьиного и приближался к тусклой точке, едва видной, мерцающей сквозь густую хвою леса, к поляне метров сто на пятьдесят, окруженной березками, куртинами пихтового молодняка, отдельно стоящими высокими кедрами. Вот речка Малая Мойва, а рядом - пруд, в который впадает Серебряный ручей. На берегу пруда - старая баня, для сотрудников, и новая, с лесенками к воде - для отдыхающих. Далее, в самом центре - метеобудки, радиомачты, флюгеры. Справа - вертолетная площадка, покрытая камнем, гостевой дом под шифером, дровяной сарай из досок, похожий на авиационый ангар, летняя кухня, от которой к речке Большая Молебная, что бежит на встречу с Малой Мойвой, спускается крутая лестница, двухквартирный бревенчатый дом с верандами, под железом. Выше метеостанции и левее жилого дома - чамья, амбар на столбах, далее - сарай для коз, сеновал, железный склад для ГСМ, агрегатная - где электростанция, инструменталка, мастерская. Если смотреть с веранды зеленинской квартиры на юг, то через двадцать метров взгляд упирается в хвойную стену леса с поднимающимися надо всем мощными кедрами.

Он вспоминал, как в мае-июне, когда жена была в отпуске, страдал бессонницей, белой ночью выходил из дома, думал об умершем Карпове, бродил по поляне, по длинному стеблю находил валериану, выкапывал ее длинные белые корешки и заваривал, а часть совал под подушку, отчаявшись уснуть. Было такое ощущение, будто он попал в неуправляемое время-пространство.

Следователь Кулагина, яркая такая женщина, фактурная, мягко предупредила Василия: не давать показаний, что у него были претензии к Идрисову как к директору, а то появится статья 105, во второй части которой сказано: "Убийство лица или его близких в связи с осуществлением данным лицом служебной деятельности или выполнением общественного долга наказывается лишением свободы от восьми до двадцати лет либо смертной казнью или пожизненным лишением свободы". Российские директора, руководители, племенные председатели - священные животные. Остальных можно мочить, солить и вялить.

Менты, водившие Зеленина на допрос к следователю прокуратуры, дивились прямо вслух: "Что-то она сильно тебя любит. С другими разговаривает иначе..." Они же рассказывали, что пока Василия не взяли, ОМОНа на Вишеру нагнали больше, чем жителей в городе.

Василий смотрел в потолок и вспоминал, как двигался берегом замерзшей реки тот полярный волк, которого они встретили со Светланой по пути в отпуск. Огромный зверь шел прыжками по другому берегу реки, метрах в тридцати от них - светло-серый, почти белесый, с длинной лоснящейся шерстью. Весом он, похоже, был килограммов семьдесят: плотный мартовский наст местами взрывался под этой торпедой фонтанами снега.

Они шли на неподшитых лыжах по лыжне, с палками и рюкзаками, без оружия, и волк, наверное, чуял, что запаха агрессии нет: Светлана и Василий приветствовали зверя радостными воплями. Они решили, что волк вел себя деликатно, не решаясь подать лапу, чтобы не испугать неожиданных попутчиков. Расстались километра через три, когда лыжня свернула в лес, чтобы срезать северный отрог Тулымского хребта.

Обычный любопытный и сытый пес, только белый и большой... Может быть, он спустился сюда от самого Ледовитого океана. А что? На Тахте, что по ту сторону Молебного хребта, в капкан, рассказывали, попался песец, которого на этой широте быть просто не должно.

Василий полтора года провел в Маркаколе - в волчьем краю, знал, что одинокий волк никогда не решится напасть на человека, тем более - на двух. В Казахстане хищники ходили рядом. Бывало, Светлана записывала на ноты волчьи концерты, которые зверье устраивало в ближайшем пихтаче - пихтовнике. При этом рыжий мерин в загоне начинал так метаться, что Василий стал привязывать его за копыто калмыцким узлом, чтобы стая не угнала и не разорвала его. На Мойве, в тайге, встречаются волки-одиночки, а стаи держатся поближе к человеческому жилью, к поселкам, где податливый домашний скот. На севере - там одиночки, дикое зверье, которое трудно взять. Не дается - и само не нападает на человека.