Владимир Кочнев

Художник из ПУ-62

Часто мне кажется, что я уже видел это место в своих снах. Со мной теперь все чаще и чаще случается дежа вю . Иногда я думаю, что попал в психушку, иногда -- в тюрьму для несовершеннолетних. Иногда -- что снова обрел детство.

Обстановка здесь очень напоминает дикий Нью-Йорк. Напротив нашего корпуса -- зеленого цвета высотный дом -- весь грязный, мерзких цветов белье свисает с балконов. Рядом с остановкой поблизости (если это осень) горит вонючий костер и греются бомжи. По улицам скитаются гопники и постоянно звучит рэп.

Я думаю, что рэп очень подходит этому мусорскому месту. Рэп -- музыка диких нигерских районов, где царит первобытное царство силы. Еще, пожалуй, подходит панк -- музыка наркоманов и гностиков. Но панк - это для избранных: нужно иметь хоть какие --то зачатки интеллекта. Рэп проще.

Окна в Цоколе (где мы сейчас находимся) выходят на крышу, на ней лежат бутылки, бумажки и прочий мусор. Если взглянуть дальше, то за крышей можно увидеть надстройку в один этаж. Там, подобно Карлсону на крыше, живет плотник. Но про него я расскажу позже.

Училище полно разными маленькими и большими монстрами. Основную массу составляют гопники -- дикие толпы варваров. Становится особенно жутко, когда в большинстве своем черная толпа спешит из главного корпуса в столовую, нам не раз приходилось наблюдать такие вещи из мастерской. В основе своей гопники одеваются почему-то в черное, или другое темное (синее, серое). Я склонен думать, что происходит это не только от бедности, но и от определенных свойств характера и моды.

Цоколь -- мастерская живописи, на втором этаже. Чтобы попасть сюда, надо подняться по сложной железной лестнице. Она, если не ошибаюсь, противоречит всем правилам безопасности и раз в неделю с нее обязательно кто-нибудь падает. Но хитрый Микулич (наш педагог и зав. художественного отделения) скрывает это место от всех проверяющих.

Стоит, наверно, сказать, что в училище высокая отчисляемость. Некоторые после отчисления идут в армию, некоторые в тюрьму. Группы художников редеют наполовину к концу обучения. Таланты редки как лягушки осенью.

Из нашей группы выбыло трое: две девушки сразу после нескольких первых дней учебы ( у одной было слабое физическое здоровье - и внезапно ухудшилось самочувствие, у другой было не все в порядке с психикой - и случился припадок). Еще одна девушка поступила на высшее, отучившись год. Но вообще-то наша группа поразительно держится. У нас восемь девушек и три пацана: Я, Виталя и Жаков.

Если позволите, я немного опишу присутствующих.

Виталя. Двадцать четыре года. Высок ростом, светел, худощав. Любит ходить в шарфе, изящно обмотанном вокруг шеи. Болеет за Динамо. Регулярно посещает рок концерты (у него целый альбом, где он сфотографирован с какой-нибудь рок-звездой).

Прошлое Витали покрыто туманом и он не очень любит о нем рассказывать. Но из осколков информации, оброненных им о себе, ясно, что данное училище далеко не первое. Он уже учился на плотника, учился на экономиста и вероятно учился где-то еще. Я, повидав в своей жизни множество людей с туманным прошлым, не очень его пытаю. Другое дело Жаков. Когда захочет уязвить, обязательно спросит:

-- Ты сам-то где был, где дурака валял столько времени?

Виталя молчит, не отвечает, а я пытаюсь перевести разговор на другую тему.

Виталя имеет какие-то связи с фашистами. Вероятно, тоже тусовочного характера. "Я - ариец,"-- говорит он Жакову,-- "а ты нигер". Виталю и правда можно принять за чистого немца, хотя на самом деле у него белорусские корни с примесью поляцких.

Жаков -- самое невообразимое, что я видел в жизни.

Его голова невероятно напоминает тыкву. У него коми-пермяцкая челюсть, круглые азиатские глаза и смуглая кожа. Челюсти выступают вперед, по форме немного напоминая крокодильи. Кожа слоновьей толщины. Все неравномерно, и странно в нем сочетается. Когда он идет, он далеко, словно белогвардеец, выбрасывает перед собой прямые ноги, при этом голова его выпрямлена и зафиксирована. У него огромная задница и узкие плечи.

Костюм его также заслуживает внимания. Спортивные штаны, серый старый в клетку пиджак (еще дедовский как мы узнали из его рассказов), под пиджаком футболка, на ступнях ботинки, и позолоченные часы на руке. Добавьте к этому спортивную стрижку, жесткую подростковую поросль над верхней губой и подбородке - и поймете почему Виталя иногда называет его старым нигером - кокаинщиком.

У Сереги огромный мастихин. Иногда он ковыряется им в ухе или скребет по черепу. Часто целый день мы только тем и занимаемся, что смеемся над ним, мы буквально трясемся в судорогах. Что поделать, он сам виноват. Ведет себя очень глупо. Сперва его это злило, но теперь он, похоже, привык, смирился и даже рад, что благодаря этому находится в центре внимания.

Жаков и сам любит поржать. Когда он смеется, его трясет, он стучит ногой по полу, обнажая в широкой улыбке оба ряда белых крупных зубов. Это немного похоже на истерику, при желании Жаков может смеяться минуты три точно.

Его башка содержит энциклопедические знания о мировой истории, часто он начинает сыпать ими без разбору, грузя окружающих строением римских катапульт, размером гениталий Наполеона, и малоизвестными фактами биографии Гитлера. Однажды он стихийно прочитал мне целую лекцию о жизни Ганнибала, и истории карфагенских войн.

При игре в волейбол Жаков стоит неподвижно словно столб. Основное чувство, которое выражает его прямая фигура -- недоумение, если же мячик летит прямо на него, Серега благоразумно отходит в сторону...

Тема нашей композиции военная. Обожающий войну Жаков, написал уже целых три работы. Я и Виталя работаем куда медленней.

Жаков иногда вообще работает как метеор. Его руки начинают двигаться быстро-быстро и через несколько секунд на холсте появляется живая картинка. Жаков добавляет деталей, рисует человечков, пускает дым, блики - и в общем готово. Если работа ему не нравится, он стирает тряпочкой наложенное масло и начинает все снова. Однажды он на моих глазах три раза менял на картине время года. Выглядело это забавно как в замедленном мультике. Предметы были те же, а цвета менялись.

Виталя наоборот сидит долго и кропотливо, аккуратно выписывая предметы тоненькими кистями. Он так и не отвык от работы акварелью. Масло он не сильно любит. Оно очень дорого, а у Витали каждая копейка на счету.

Что касается меня то с живописью у меня вообще туго. Люди и предметы получается замыленными. Краски тусклыми. Я очень долго мучаюсь, чтобы придать изображению объем. Короче, я самый плохой живописец в группе.

Дверь "фонда", смежного с нами кабинета, отворяется и оттуда вываливается наш педагог Сергей Александрович Микулич. У него седые всклокоченные волосы, крупный вздернутый нос, большой живот. Одет он в мятый белый свитер и серые брюки. Он, похоже, только что попил чаю -- лицо его довольно и сыто.

Иногда он бегает где-то весь урок, а в самом конце прибегает, и начинает ругать нас за то, что мы, оказывается, делаем все совсем не правильно. Педагог из него плохой. Не умея объяснить толком, он водит рукой в воздухе и мычит. Директор и завуч, не раз собирались уволить его, однако всем ясно - Микулич тот самый гвоздь, на котором все держится. Если он исчезнет некому будет договариваться с властями, выбивать зарплату и стипендии, делать выставки учеников в Москве... Если он исчезнет все разлетится к чертям.

-- Ну что, голуби? -- спрашивает он.-и быстрым взглядом окидывает наши работы.

Работы ему, похоже, не нравятся. Он хмуриться, о чем-то думает, но это быстро проходит.

-- Я сейчас отлучусь ненадолго, -- говорит он, снимает с вешалки черный халат и начинает спускаться. Однако, не дойдя и до середины лестницы, останавливается и вспоминает нечто важное.

-- Ребята! -- говорит он нам.

Мы не откликаемся. Ему опять что-то нужно от нас. Может он хочет отправить нас перевешивать картины в главном корпусе, или перетаскивать какой-нибудь хлам. В прошлый раз мы пропустили таким образом целый урок.

-- Ребята!!! -- взывает Микулич, но мы делаем вид, что не слышим. Авось пронесет.

-- Ребята!!!....

Мы напряженно молчим. Микулич вздыхает, подходит ближе и ложит руку мне на плечо.

-- Володя!-- говорит он.-- Надо к плотнику зайти, рамки забрать. Сделаете?

-- Хорошо,--киваю я,-- сделаем.

Мы поднимаемся с Жаковым по плохоосвещенной лестнице. Дверь на площадке третьего этажа открыта. Мы проходим в коридор плотниковской квартиры, на стенах висят плакаты, ржавый велосипед, в углу свалены разные доски и инструменты. На одном из плакатов изображена обезьяна, вцепившаяся в прутья решетки. Снизу надпись "Свободу олигархам!".

-- Иди ты,-- говорю я Жакову,-- я с ним в ссоре.

Осторожно, чтобы не потревожить чудовище, Жаков подходит к двери, ведущей в комнату.

-- Можно рамки забрать? -- робко спрашивает он.

Появляется взъерошенный плотник, показывает пальцем в угол. Жаков приседает и начинает тихонько отсчитывать рамки.

-- Хули считаешь!-орет плотник,-- все здесь!!

Дернувшись словно от оплеухи, Жаков хватает рамки на плечо, и полуприсядом спешит к выходу.

--Свободу плотникам!-- ору я, сложив руки рупором, и бросаюсь вниз по лестнице. Истерически хохочущий Жаков скачет следом.

Когда мы возвращаемся, Виталя сидит все в том же положении.

-- Как плотник?--спрашивает он.

-- Живой.-отвечаю я.

Жаков продолжает безостановочно ржать. Хочет что-то сказать, но получается только шипение. Он даже забыл положить на пол рамки, которые бьют чечетку на его плече.

Кто-то еще поднимается по лестнице следом за нами. Шаги твердые и уверенные. "Неужели плотник?"--пугаюсь я и начинаю искать взглядом вокруг какое-нибудь оружие-доску или палку. Однако это наш мастер, Светлана Витальевна (мы зовем ее Света) толстоватая женщина, с круглой головой и резкими судорожными движениями.

-- Вы есть не идете что ли?-орет она.

Мы срываемся с мест и несемся в столовую. В училище как в школе как в садике кормят учащихся. Мы бежим по витиеватому, кишкообразному коридору. Столовая находится в другом конце здания. Представьте себе огромный зал, размером с физкультурный, заставленный столами. Вокруг столов кипят группы агрессивных подростков. У них диковатые лица, они швыряются в друг друга кусочками пищи и орут. Стоит жуткий гам: шум ложек, мат, стук отодвигаемых стульев. Мы ищем в этом море нашу группу. Наконец зоркий Виталя замечает девчонок где -то в самом углу. Мы устремляемся туда и к счастью видим нетронутый накрытый столик -- наши порции еще не успели сожрать.

Болтливый Жаков не умолкает и за принятием пищи. А когда он говорит с набитым ртом, слюни и кусочки еды вылетают из него попадая вам на одежду в тарелку и даже в рот. Так что я и Виталя стараемся всегда отсесть от него подальше. Он же, не любя одиночества и комплексуя перед девушками, всегда стремиться сесть рядом с нами. Сегодня нам не повезло.

--У Жаков... -- тянет Виталя - опять будешь про Гитлера рассказывать...

-- Во время своей молодости,-- радостно пиздит Жаков.-- Гитлер работал разноробочим...

Кусочек его слюны попадает мне в глаз.

-- Серега, у тебя изо рта воняет!--говорю я.

Серега смущается и мы некоторое время едим молча.

-- Слушай,-- говорю,-- Виталя, у тебя никогда Дежа Вю не было?

-- А что это такое?

-- Дежа вю - нет. У меня по-другому бывает. Я иногда знаю, что произойдет в следующие секунды. Вот сейчас, например, я знаю, что Жаков скорчит рожу и возьмет хлеб.

Я посмотрел на Жакова. Он посмотрел на меня, скорчил рожу и взял кусок хлеба. Сзади нас раздается смешок. Какой-то гопник идет мимо, передразнивая Жакова. Жаков всегда привлекает к себе нехорошее внимание гопов, которое расползается и на нас с Виталей, что очень меня раздражает.

-- Иди сюда, -- говорю я гопу неожиданно зло.

Но "иди сюда" идет себе дальше как ни бывало. Правда, немного ускорившись.

-- Урод, -- заключает Виталя.

Мы заканчиваем есть, забираем свои вещи из Цокола и идем в другой корпус, где у нас рисунок. Поток гопов, возвращающихся из столовой, или же в нее направляющихся, заставляет почему-то вспомнить меня о моем возрасте. Мне-21.

Я иду среди вчерашних 9-в и 11-в, людей с диковатыми примитивными лицами и повадками. Выходцев из неблагополучных семей, детей алкоголиков и неудачников, всех тех, кому не повезло. Потенциальными преступниками, наркоманами либо армейским мясом. Всех тех, кому не по зубам поступить на высшее или хотя бы в более приличное место.

Однако наше училище единственное в городе заведение, где художники могут получить среднее профессиональное образование, необходимое для поступления в Академию или другой художественный ВУЗ. Для них это нечто вроде чистилища на пути к раю. Если таланта хватит, конечно...

Стоп -- стоп --стоп, скажете вы. Двадцать один?! Это немного многовато для учащегося ПУ. В чем же дело? Где ты потерял шесть лет? Ну, вообще-то не шесть, а меньше, на художника можно поступить после десятого класса, и придется учиться четыре года, либо после 11 класса и тогда срок учебы три года. Я учусь на основе одиннадцатого, так что я потерял около трех лет.

Ну, хорошо, три так три. Но куда они девались. И как ты до сих пор не в армии?

Я, видите ли, проучился три года в ВУЗе, на экономиста, потом мне это надоело, я захотел стать художником, бросил в ВУЗ и поступил в ПУ. История вроде даже банальная, но знали бы вы что мне довелось пережить. Все мои знакомые и родные (весь мир вокруг меня) словно сговорились не давать мне сделать то, что я хочу.

Мои родители чуть было не отреклись от меня, мой лучший друг, узнав, что я бросаю высшее ради училища приехал ко мне ночью и устроил истерику. Он был пьян и хотел набить мне морду. "Не ломай себе жизнь!"-- кричал он мне в лицо. В конце-концов он расплакался и мне пришлось успокаивать его и отпаивать чаем.

Моя мать вела себя в 10- раз экспрессивней чем друг. Она испробовала все средства убеждения от истерики и вразумительных уговоров до различных психологических атак. В конце-концов она тоже расплакалась. Это был уже второй человек, который оплакивал меня заживо. Должен сказать, что это не очень приятно.

Несколько человек прямо в лицо сказали мне, что я дурак. Некоторые не сказали, но подобные мысли ясно проступили у них на лице. А мать, кстати, вообще назвала меня сумасшедшим и собиралась отдать в дом для умалишенных.

Смотрите на меня, я феномен: я считаю себя самым счастливым человеком в мире. Я иду в заляпанных маслом джинсах и куртке по улице. С разрушенным прошлым, неопределенным настоящим, сомнительным будущим. И тем не менее - я самый счастливый человек в мире. Я гордо выставляю впереди себя затасканный в царапинах купленный с рук этюдник. Это знак принадлежности меня к особой человеческой касте, художников.

Когда эйфория спадает мне становиться как-то не по себе и я начинаю красться по улицам осторожно, дабы не дай бог не встретиться с кем-то из старых знакомых. Вчера, например, видел бывшую одногруппницу (случайно столкнулись лицом к лицу). Я как раз шел из магазина "художник", был в соответствующей экипировке. Нагружен как верблюд, с пакетами этюдником и прочим. Думаю, вид у меня был что надо... На ее лице я заметил ужас и удивление и поспешил исчезнуть...

У крыльца главного корпуса мы встречаем Миру. Я остаюсь перекинуться с ней парой слов, а пацаны идут себе дальше, на рисунок. Мира моя давняя знакомая, мы посещали с ней вместе изостудию. Потом поступили в училише. Правда, она на год раньше, чем я. Мы одногодки и у нас схожие судьбы. До училища она училась в Педагогичеком музыкальном, но не закончила, бросила и поступила сюда.

Муж у Миры поэт, пишущий в стиле обэриу. Впрочем, его совсем не печатают. И даже стихи, которые он написал для детей отвергли в редакции Детской книги. Злобный Рома Феденев (парень из их группы) назвал его как -то шизофреником. Не знаю, правда это, или нет. Я видел его только раз на презентации одной поэтической книги. Это был крепкий, но очень мрачный тип. Понаблюдав за ним десяток секунд, я даже не решился подойти познакомиться, хотя Мира, стоявшая рядом с ним, могла меня представить.

Сегодня Мира выглядит немного усталой. Она всегда выглядит немного усталой. Как обычно она курит изящную трубку, набитую табачком. По ее приглашению и я делаю пару затягов. Табак ароматен. К нам присоединяются девчонки из ее группы, только что вышедшие на улицу. Мы пускаем трубку по кругу. "Покурим трубку Миры" -- говорит кто-то.

Группа у Миры хорошая, есть только два человека которых я не переношу. Это упомянутый мной Феденев и Лена Скотникова -- девушка 26 лет с отвратительным характером. Мы (Я, Мира, Феденев и Скотникова) когда то вместе посещали изостудию и даже дружили, но потом Феденев возомнил себя великим художником, сделался высокомерен и невыносим, а Скотникова из-за низкого интеллекта начала ему подражать... впрочем, это долгая история.

Я хочу что-нибудь спросить, но ничего не приходит в голову. Я оглядываюсь кругом, гляжу вверх, на зеленые гиперреалистичные балконы 16 этажного здания. С одного из них мне машет серого цвета плотная простыня. Должно быть очень странно вырасти в этом месте, наблюдая все время из окна здешние достопримечательности -- проносится у меня в голове.

На переменах народ вываливает из учаги. Черные на белом снеге гопы курят ругаются иногда дерутся. Валят друг друга в снег. Стоит гам, летят снежки. Учителя идут мимо группок учащихся отстраненно будто бы ледоходы.

-- Ладно, нам пора,-- говорят девчонки. Мира вытряхивает прогоревший черный табак из трубки на сугроб.

Мне тоже пора.

Мы рисуем композицию из самовара, лаптей и блюдца с чашечкой. Сергей Николаевич, наш преподаватель, сегодня не в духе -- он мрачен и неразговорчив. Последнее время он часто сидит в каморке - небольшом помещении смежным с кабинетом, изредка выходя, чтобы немного помочь, поправить наши рисунки, или же угомонить Жакова, если тот начинает сильно галдеть.

Когда приходит пора расставлять оценки (или поправить что-нибудь на рисунке, показать направление штриха например) Сергей Николаевич никогда не пользуется собственным карандашом -берет карандаши учеников. Я думаю, он таким способом экономит. Хорошие чешские карандаши, которые он любит, стоят дороговато. Он сам немного напоминает карандаш. Высок и худ. Жилист. И как бы сказать.. истощен...

Часто нам в кабинет заходит Рыбина - преподаватель рисунка наших дизайнеров (смежной с нами группы). Эта эксцентричная склонная к полноте женщина. Она так беспокоиться за дизайнеров, что большей части группе делает рисунки сама (сядет за мольберт показать как надо и нарисует практически все). На просмотре рисунки Рыбины выглядят гораздо лучше, чем наши и потому у наших дизайнеров гораздо выше оценки.

Каморка -- маленький кабинет для учителей смежный с кабинетом рисунка. Кроме Сергея Николаевича там иногда сидит Платониха. Это женщина высокого роста с растрепанными длинными седыми волосами и хромой ногой. Жаков как-то назвал ее бабой ягой. "Тебе не кажется",-- спросил он меня,-- "что мы окружены монстрами-франкенштейнами?"

Внезапно в проеме двери появляется объемная фигура нашего педагога. Микулич подходит ко мне

--Володя,--говорит он наклонившись к моему уху.-Откроешь сегодня изостудию? Мне нужно на совещании задержаться.

-- Хорошо,-- говорю, -- открою.

Микулич довольно кивает и, критически взглянув на наши рисунки, выходит.

--Что, поедешь открывать? - спрашивает Жаков.

-- Угу,--говорю я.-С изостудии для меня все и началось.

Ушел ли он в армию или нет, я так и не знаю. Его решение идти служить всколыхнула нас, мы пообсуждали это а потом утихли

Сейчас я захожу в изостудию редко. Искусства мне и так хватает, а из старой гвардии в изостудии почти никого не осталось. Я теперь прихожу в нерабочие дни, чтобы порисовать в одиночестве. В рабочие захожу иногда разве что только из сентиментальности, или когда Микулич открыть попросит.

Сегодня, однако, кто-то успел открыть дверь до меня. Я захожу внутрь и оглядываюсь - никого нет. Мольберты аккуратно прислоненны к стене, стулья расставлены по периметру студии. Даже на вешалке для одежды ничего не висит. Я заглядываю в небольшое помещение, огороженное шторой. Там у нас что -то вроде склада - стоит стол, лежат папки с бумагой, стоят недоделанные скульптуры...

На небольшом диванчике лежит кто-то, накрывшись местной шубой. Почувствовав взгляд, "кто-то" отодвигает шубу и смотрит на меня. Это Валерий Иваныч.

--Привет Володя, -- говорит он, -- а я тут отдыхаю немного, у меня день тяжелый сегодня выдался...

--Понятно,-- говорю, -- отдыхайте, не беспокойтесь.

Однако Валерий Иваныч опускает ноги на пол и принимает сидячее положение

-- Представляешь,-- говорит он мне,-- Микулич пытался меня выставку запрячь оформлять. Я ему: какая выставка?! Я с работы домой прихожу едва живой, у меня только сил и остается лежать --хлебушек жевать.

-- И я лежу в земле губами шевеля, -- цитирую я поэта

-- Что? Что? Как ты сказал?

-- Это строчка из стихов такая...

-- Да-да вот именно так и лежу... губами шевеля..

Не смотря на усталость, он поднимается с дивана и хватает незамеченный мной ранее холст.

-- Посмотри,-- говорит, -- я картину написал.

Он поворачивает ко мне картину и я смотрю. Берег, река, кусты деревьев, ультрамариновое небо. Живописец Валерий Иваныч слабый. И мне с каждым разом все труднее нахваливать его работы.

-- Ну как?

-- ... нормально.

-- Для продажи пойдет?

-- Пойдет, наверное...

--Вот и я думаю, что пойдет...

Мы молчим некоторое время

-- У меня же здесь, Володя, еще коровки есть.

Он нагибается, протягивает палец и упирается желтоватым ногтем в холст. Я вижу несколько черных и белых точек.

-- Коровки,-- удовлетворенно замечает Валерий Иваныч.

-- Замечательные коровки.-говорю я, желая как можно быстрее отвязаться.

-- Ну в общем пойдет? -снова он спрашивает.

-- Да ничего.

-- Только вот я еще думаю первый план подтянуть.

-- Ага,-- говорю я.

Валерий Иваныч низкого роста, рыжий с горбатым носом и голубыми глазами. Ему лет cорок. Он школьный учитель рисования. Судьба его сложна и запутана. Его отец был алкоголиком и Валерий Иваныч лет с семи рос в детском доме. Потом учился в художественном училище. Потом служил в Армии. Потом колесил по всей стране, ехал куда звала душа и обстоятельства. И вот несколько лет назад вернулся на родину. Без денег, без перспектив, без места жительства.

У Валерия Иваныча никогда не было собственного дома. Некоторое время, правда, он женившись жил на квартире жены, но потом они развелись. Жена выселила Валерия Иваныча в деревянный дряхлый дом, где он и пребывает до сих пор. Это дореволюционное строение, без туалета, газа и горячей воды.

Я был как-то у него в гостях. Валерий Иванович поил меня чаем из мутного стакана и жаловался на жизнь. Стол был кривой. На стенах висела пара работ маслом. На спинке кровати (явно выпиленной из какой-то большой композиции) красовалась девочка с собакой. Рядом с рыхлым пыльным диваном лежал на полу этюдник.

Иногда он целыми днями только и делает что ворчит. На правительство на жизнь, на искусство, на маленькую зарплату, на Микулича, и на всех остальных людей.

С Микуличем у него сложные уходящие в далекое прошлое отношения. Валерий Иваныч стал бывать в изостудии лет пятнадцать назад. Молодым начинающим живописцем. Иерархия ученик - учитель, установившиеся между ними еще тогда, сохранились и по сей день. Ввалившись с каких-нибудь далеких этюдов (прошагав пешком километров пять) Валерий Иваныч показывает Микуличу свеженаписанную работу. Микулич важно насупленно смотрит, думает, разводит руками...

-- Вот здесь надо бы поправить,-- тыкает он пальцем,-- посмотри на месте, где рисовал, внимательно цвет неба.

--Я туда сегодня больше не пойду,-- отрезает Валерий Иваныч.

Микулич мычит что-то еще. И его сорокалетний ученик отправляется в свой угол колдовать над холстом.

Вообще-то Валерий Иваныч превратился в изостудии в тоже, во что плотник превратился в училище. Этакой случайный человек, стихийное явление, живая достопримечательность этих мест. Бывают иногда такие люди. Они здесь уже так долго, что все давно к ним привыкли, и никто не помнит, откуда они взялись и как именно появились. Они большей частью молчат. Стараются не вступать в разговор, не лезут на первый план. Составляют так сказать задний фон.

Я люблю с ним иногда поговорить. Но сегодня я что-то устал. Взяв с него обещание, что он дождется прихода Микулича и присмотрит за изостудией, я прощаюсь и ухожу.

Сплю я на полу на матрасе. Я положил его в углу под окном рядом с батареей, я считаю, что это место подходит мне энергетически. Когда у меня бессонница я открываю форточку и звук свежего воздуха, шум деревьев, шепот шагов, вливающиеся в комнату над моей головой, расслабляют меня и убаюкивают.

Если на дворе лето я выношу матрас на балкон и сплю там. Деревья за окном покачиваются. И мне кажется я несусь на корабле, или лежу в колыбели, а деревья (два тополя) поют мне колыбельную. Раньше я все боялся, что, сильно раскачавшись однажды, дерево проломит мне ветвями балкон.

Нечто подобное как-то случилось: во время сильного ветра ветка проломила стекло, но меня тогда не было дома. Теперь, если сплю на балконе, я тщательно завертываюсь в одеяло, чтобы осколки стекла не поранили мне глаза.

Бывшие одногруппники не больно радуют меня посещением. Раньше я особенно дружил с двумя -- Витей Синицыным и уже упомянутым мною Лехой. Теперь наша дружба разладилась.

Витя Синицына поразил "срач, который я тут развел". Он появился только однажды, два года назад, появился, осмотрелся, испугался и убежал. Он тонкая штучка - этот Витя Синицын.

Когда он жил в общежитии, он так и не смог привыкнуть к тамошнему туалету. Я видел его в жизни ругающимся всего один раз -- это было, когда он жаловался на производителей туалетной бумаги, за то, что она слишком тонкая. Он не пьет пиво и не слушает ни рок, ни что-то другое, предпочитая этому песни нашего советского детства "Лесной олень" и другие. У него великолепное здоровье и хорошая физическая форма. На третьем курсе родители купили ему квартиру. Он переехал туда вместе с девушкой свой мечты, бывшей его одноклассницей. Как вы можете заметить, он благополучен, этот Витек, но меня от этой благополучности воротит. У него парадоксально очень мало друзей. До недавнего времени были только я и Леха, сейчас вероятно останется один Леха.

Он (Витек) все зовет меня в гости, но когда я прихожу, мы говорим минут пять, а потом он, не обращая на меня внимания садится играть в компьютер. В прошлый мой приход он полчаса показывал мне новый шкаф, и постоянно спрашивал "правда ли он хорош". Я вынужден был сказать, что шкаф хорош раз шесть. А последний раз использовал для выражения своего восхищения шкафом мат. Витек не любит мат и потому прекратил спрашивать.

С Лехой мы тоже почти не общаемся. Я звал его жить к себе, но не задолго до моего отчисления у него в общежитии появилась девушка. Теперь большую часть свободного времени он проводит с ней.

Иногда вечерами я читаю что-нибудь из моей огромной библиотеки. Пыльные серые страницы великих книг купленных мною по дешевке в "букинисте" вызывают во мне странные чувства. Иногда я перебираю свои работы, скопившиеся уже за два года. Выбираю лучшие, худшие выкидываю...

Но сегодня я что-то слишком устал. Я ем оставшуюся со вчера похлебку и ложусь спать.

Сегодня я прихожу в училище с опозданием. Я честно сказать всегда прихожу в училище с опозданием. У нас все опаздывают, кто на пятнадцать минут кто на час, как правило к часам десяти -одинадцати группа собирается полностью.

Прежде чем подняться по лестнице, я слушаю разговор, пытаясь определить, кто есть на верху, а кого нет. Вскоре я разбираю тихую, словно сдавленную болтовню Жакова, а также его хихиканье. Если бы Микулич был там - думаю я - он бы не позволил Жакову болтать на уроке. Я медленно поднимаюсь.

За мольбертами сидят Жаков, Виталя и несколько девчонок, они увлечены беседой и меня замечают не сразу.

-- Микулича нет? -- спрашиваю я шепотом.

Виталя молча кивает на фонд. Я стараюсь как можно быстрее повесить одежду и занять свое место.

-- Старик -то,-- говорит Жаков шепотом,-- хвастался, что свои работы в Белорусию возил. Три вагона, говорит, набил. Представляешь! Три вагона работ! Бедные белорусы!

Я быстро нахожу свой холст, раскрываю этюдник, достаю краски и кисти.

-- Ты что.. - изображает Жаков белорусского президента,-- москаль проклятый.. У меня ж в стране экономический кризис из-за твоих картин начнется. Я ж на утилизации разорюсь...

Никто не поддерживает его разговора и Серега говорит сам по себе. Про российско-белорусские отношения, про предательскую Украину, про нашу нефть..

Некоторое время, я работаю маслом, стараясь не вникать в разговоры. Работа моя выглядит ужасно и я пытаюсь по возможности ее исправить.

Но вот мы слышим чьи-то шаги -- кто-то устало поднимается по лесенке. Сперва появляется капюшон, потом плечи, сутуловатая спина. От фигуры веет усталостью и обреченностью. Вот и ноги появились в черных стильных брюках и ботинках. Фигура ступает на пол второго этажа, скидывает капюшон и бодро приближается.

--Хо,-- улыбается Виталя, отклоняясь на спинку стула.-- Горе пришло...

Горе неловко улыбается в ответ и протягивает руку, которую Виталя вяло жмет.

--Я у вас посижу, а то в моей группе совершенно невозможно заниматься?

Вопрос риторический, но кто-нибудь из нас (я или Жаков), считает нужным сказать "конечно сиди" и Антон Маляев (это настоящее имя Горя) открывает этюдник, находит какую-нибудь дощечку и начинает возить по ней маслом. Писать он может на совершенном говне, на дощечках, фанерках, даже на ватмане. Он оставляет волшебные краски и не очень расстраивается, когда живопись не сохраняется. Впрочем, почти десятилетний опыт художника научил его пользоваться разными лаками и препаратами, чтобы этого не происходило.

Группа у него и правда дикая. Ребята после девятого класса орут на уроках как бешеные. Пьют пиво. Рисуют ужасно, половину работ делает за них Маляев, окончивший пятилетнюю художественную школу.

Его жизнь это такой приключенческий фильм -- ему нужно прогулять как можно больше уроков и не угодить под отчисление. Иногда это перерастает в погоню. Его мастер - Платониха-выискивает его по учаге, чтобы отправить на какой-нибудь урок. Она же и звонит ему каждое утро. Маляев имеет обыкновение долго спать и если его таким способом не будить - проспит всю учебу. Однажды даже проспал защиту собственной курсовой.

Маляев немного побаивается нашего Жакова, который старше его на год и выше на три головы. Когда Жаков, начиная что-то увлекательно рассказывать, практически прижимает к лицу Маляева свое лицо, Маляев не имеет достаточно сил чтобы сказать "отойди", как-нибудь оттолкнуть Жакова, он опускает свое голову и глядя в пол вежливо кивает да-да..., угу... ага

-- Представляешь,-- спешит сообщить ему Жаков новость,-- старик то три вагона работ в Белоруссию увез.

--Говорит,-- продолжает Жаков,-- в Белоруссии лучше живут, говорит зарплата там у всех 20-30 тысяч. Вот идиот! Это на ихней-то валюте 20-30, в переводе же на рубли -- тысячи две-полторы...

-- Чего,-- говорю,-- ждать от человека, который не знает таблицы умножения?

На самом деле таблицу умножения Микулич знает. Но вот с простыми арифметическими действиями испытывает серьезные затруднения. Мы несколько раз видели его за столом, пытающимся сочленить какие-нибудь цифры. Когда у него это не получается Микулич просит посчитать за него. Иногда это совершенно безумные дроби, иногда совсем простые числа, вроде пять умножить на шестьдесят. Мы считаем ему, однако он нам не верит. Говорит "хорошо" и продолжает ковыряться в своих бумагах карандашом.

-- Ну,-- говорит Маляев, - знание таблицы умножения не показатель. Я вот тоже плохо считаю.

-- Но ведь ты можешь перемножать элементарные числа, --ободряю его я,-- ну вот скажи, сколько будет шестью восемь?

-- Сорок восемь...

-- Ну, вот видишь!

-- Это просто пример удачный,--бурчит Маляев.

-- Ну семью восемь?

-- Шестьдесят семь...

-- А дважды два сколько будет?-включается Жаков

-- Иди в жопу!-- вспыхивает Маляев.

--О!-улыбается Жаков,-- Неправильный ответ!

-- Нет, я в энциклопедии посмотрел. Там написано: иди в жопу!

На шум из каморки вываливается Микулич.

-- Ну что голуби?-спрашивает он у нас. Мы молчим.

-- О! А ты что здесь делаешь? -это он Маляеву.

Маляев должен быть на уроках. Маляев сбивчиво объясняет (врет), что у них окно и он решил порисовать немного. Микулич недоверчиво смотрит на него, но решает сделать вид, что поверил.

-- Ну дела,--говорит он и спускается вниз по лестнице.

А тут еще (вот черт! ) в проеме двери возникают Скотникова и Феденев. Не желая быть объектом насмешек, я мгновенно срываю работу с мольберта и прячу в пакет.

Выглядят они презабавно. Тощий и длинный как кощей Феденев, жирная и приземистая словно свинья, вставшая на задние ноги, Скотникова. Одеты оба в футболку и шорты. У Скотниковой все это в обтяжку, пузо в районе пупка оголено и выпирает вперед, на Феденеве же одежда висит, словно на вешалке. Лица у обоих злобные. "Карикатуры" -- думаю я.

Карикатуры медленно рассматривают наши работы, подходят ко мне.

--Так.-- говорит Рома,-- Вова свою работу сразу в пакетик спрятал...

Парочка топчется вокруг меня в нерешительности.

--Покажи,-- говорит Скотникова,-- что у тебя там такое... Забавное, раскрашенное что-то.

Постояв некоторое время Карикатуры движутся дальше, разглядывая работы всех. Наконец останавливаются посередине кабинета и замирают перед мольбертом Любы, крохотной и глупой, но очень красивой девушки.

Скотникова что-то тихонько говорит про несочетаемость цветов.

--Чего ты хочешь? - орет Феденев-- Бездари!

Он обводит всех нас презрительным взглядом и повторяет.

-- Без-да-ри!

"По роже ему, что ли, дать?"--думаю.

-- Ой,-- говорит Скотникова, взглянув на часы,-- нам на физкультуру пора...

Они выбегают и я говорю Жакову.

-- Слышь, давай Феденева отпиздим.

-- Зачем?.. изумляется Жаков, которого всегда били другие, но который никогда никого не бил.

-- А зачем он ходит, тычет корявыми пальцами в наши работы и хамит?

-- А справимся?-- осторожно спрашивает Жаков после некоторого раздумья.

-- А чего не справится, подойдем с двух сторон и начнем запинывать.

Жаков снова задумывается, в кабинет быстрым шагом заходит Микулич и внимательно смотрит на работы учеников.

-- Сережа,-- говорит он,-- опять ты чернишь! Что у тебя лошадь тут какая-то бешеная?...

-- Да я .. да тут...

-- Возьми стери это все тряпочкой и начни по новой, -- отрезает Микулич и отворачивается.

Жаков обиженно шипит что-то злобное.

-- Отпиздим ведь его, отпиздим? - с надеждой смотрит он на меня.

После уроков нас с Жаковым отправляют убираться в соседнем кабинете. Напарник Жаков херовый. Он очень много говорит и почти ничего не делает. Мне практически одному приходиться подметать, складывать мусор в корзины. Я смотрю на пол, решая, нужно ли его мыть или достаточно подмести.

-- Привет, Вован,-- внезапно слышу, я над самым ухом.

Я поднимаю глаза и вижу перед собой Диму, того самого, который год назад неизвестно куда пропал.

Мы жмем друг другу руки.

--Ты где сейчас?-спрашиваю я его в замешательстве.

Дима с улыбкой шлепает меня тетрадкой по руке.

-- Опомнись! Я здесь!

-- Я имею ввиду, чем ты сейчас занимаешься?

-- Работаю...

Откуда-то сбоку подходит Жаков и, в обычной своей манере, суется к Диминому лицу, и начинает что-то быстро-быстро говорить.

--Отвали,-- отмахивается Дима и Жаков в натуре (о чудо) затыкается и отваливает.

-- Тут ходят слухи, что ты в армию собрался,-- говорю.

--Собрался, --улыбается он,--я уже оттуда вернулся.

--Как?

--Да так, -- он отводит глаза в сторону, и потирает веко,-- травма глаза у меня, -- досрочно мобилизован...

-- А что случилось?

--C дедами подрался.. Избил одного, толпой напали потом...

-- Здорово,-- говорю,-- ты еще дедов бил, обычно они всех бьют,

--Так получилось - компания у нас хорошая подобралась. Все друг за друга впрягались...

Впрочем,-- он снова потирает глаз,-- мне не хочется об этом распространятся

Я киваю и мы некоторое время молчим.

--Как у тебя с творчеством?-спрашивает он.-- Движется?

--Движется,--говорю и добавляю, не желая хвастаться , -- понемногу...

--Понемногу?!... Дима хихикает. А я хочу в Политех поступать, у меня там связи есть, на дизайнера...

Мы снова молчим.

Дима рассказывает, что работает по полученной специальности живописца каким-то сварщиком, зарабатывает тысячи полторы.

-- Так мало,-- говорю я,-- а шабашек нет разве?

-- Вот с шабашками и выходит полторы... Сидишь целый день с мужиками, херней страдаешь..

Мы молчим. Я замечаю, что Дима сильно изменился за последние полгода. Он похудел и кажется даже уменьшился в росте. Раньше он почти всегда улыбался, теперь же улыбка прорезается словно нехотя и только во время шуток. Взгляд стал мрачен и непроницаем. Глаза словно запали во внутрь, стали меньше, печальней, острей. Цвет лица приобрел серовато-желтоватый оттенок...

-- На фига тебе, Вова, это училище?- выпаливает внезапно он.-- Перевелся бы, если так хочется, на дизайнера в Политехе!

-- Я не хочу на дизайнера. Я хочу чистым искусством заниматься.

-- Живописью?

-- Живопись что-то не идет у меня. Скульптуру хочу попробовать, вроде есть на это основания...

В двери возникает мерзкая физиономия Ромы.

-- Ты скоро там? - спрашивает его Дима, -- я тебя долго ждать не собираюсь.

-- Сейчас, сейчас,-- говорит Рома и исчезает.

"Опять этот хрен"-- думаю злобно я. "Вездесущий какой... Я и забыл, что они с Димой друзья."

--А в изостудию ты ходишь сейчас? - голос Димы при этом вопросе немного меняется.

-- Иногда,--говорю,-- хожу.

-- А я так с позапрошлого года там и не показывался. С Микуличем не дружу сейчас.

Он грустно смеется.

-- А что так?

-- Да... -- Дима отводит глаза,- ты же помнишь, после того как я не поступил, он устроил меня в училище еще раз, на дизайнера... а я там учиться не стал...

-- Ясно... Рисовать то не бросил?

Дима молчит.

-- Рисуешь? - спрашиваю я снова.

--Ну так...-- Дима чешет лицо,-- немного.. Времени сейчас нет особо....--

Внезапно он оборачивается - Рома машет ему из коридора.

-- Ладно, я пойду...-- говорит он.

Мы прощаемся.

Скульптурой меня убедил заняться Микулич. Как-то наблюдая за тем как я рисую розетку, он спросил.

-- Ты лепить никогда не пробовал?

-- Нет,-- сказал я,-- а что такое?

-- У тебя способности к этому. Попробуй как-нибудь..

-- Что, Сергей Александрович-вмешался язвительный Феденев,-- утверждаете, что Вова гениальный скульптор что ли?

-- Понимаешь..-обернулся к нему Микулич,--он рисует как будто лепит, мир он так ощущает...

После этого я не раз видел как Микулич находил новых "способных к скульптуре". Их было достаточно много. Однако интерес к этому виду творчества в меня запал. В конце-концов я купил детского пластилина и попробовал по совету Микулича вылепить автопортрет.. Это была крохотная умещающаяся в ладони работа. Микулич взглянул на нее, ухмыльнулся и ничего не сказал.

Ладно, подумал я, с маленьким объемом сложно, тем более автопортрет замучаешься делать (в зеркало себя сложно со всех сторон разглядеть). Я купил настоящего пластилина и за несколько часов слепил голову Экоше. Поставил ее на видное в изостудии место.

-- Это ты слепил?!-- переспросил Микулич недоверчиво.--...молодец... будешь значит на скульптора поступать...

Микулич лукавит, решил я, он всех на скульптуру гонит, там конкурс низкий. Я выдал слепленную голову за работу другого человека и таким образом расспросил несколько художников. Отзывы были восторженные и я решил, что мне стоит лепить дальше.

То, что я делаю сейчас - уже четвертая моя работа. Здесь уже четыре килограмма пластилина. В изостудии никого нет и я обнажился до пояса, чтобы было удобнее. Я то подхожу к работе, то отступаю назад - так лучше видны недостатки.

Когда я леплю, я словно падаю в какую-то пропасть, спускаюсь под воду, ухожу в бессознательное. Я ничего не вижу и не слышу вокруг. Я словно падаю в доисторическую темноту, в которой созидался мир - когда еще не было ни звука, ни цвета, но уже появилось осязание. Пластилин плавиться под моими руками - мне кажется, я волен придать ему любую форму. Часа четыре я могу работать точно.

Когда я возвращаюсь обратно, когда выныриваю, мне тяжко дышать, свет режет мои глаза, звуки будто пронзают меня насквозь. Я испытываю головокружение, я чувствую себя выжатым, опустошенным.

Усталый я подхожу к пыльному зеркалу и смотрюсь в него. На меня глядит ехидный хитроватый молодой человек с чуть вздернутым носом. Над зеркалом висит небольшой портрет - репродукция Крамского. Мне всегда казалось, что я на него немного похож. У Крамского тоже чуть вздернут нос. Брови изломаны подобно моим, но гораздо сильнее.

Из истории я знаю, что Крамской был одним из лидеров передвижников, хорошим организатором, предпринимателем. Умел, короче, деньгу заработать и другим предоставить такую возможность, учеников опять же у него куча была. В общем что-то типа нашего Микулича, но покруче... Я тоже полагаю в будущем основать какой-нибудь гильдию. Можно было бы делать памятники новым русским на могилу и на этом зарабатывать, или скульптурные портреты какие-нибудь...

На сегодня хватит, тем более за окном уже давно потемнело, скоро вахтер придет меня прогонять. Я ставлю недоделанную голову на подоконник за занавеску. Хорошенько ее прячу. Когда закончу, покажу Микуличу, может еще кому.

Я возвращаюсь домой -- в окошке моей квартиры горит свет. О боже, нет, моя мама приехала меня навестить.

Мать всегда в петлю лезла, чтобы сделать из меня человека. Когда я не добрал баллов

при поступлении в институт и решил пробовать поступать на следующий год, она уговорила меня пойти на платное, что сделало крупную брешь в семейном бюджете.

Она готова была даже отпустить меня в другой город. Меня, которому всегда следовало возращаться домой до десяти. Которому стоило придти немного веселым и его сразу подозревали в том, что он "наглотался чего-то" или "какой-нибудь гадости покурил". И вот чем увенчались ее мучения -ее сынок, бездельник и распиздяй бросил высшее, чтобы поступить (о стыд и позор, кому сказать не поверят) в ПУ...

Для нее это был большой удар. Она, было, попыталась меня образумить. Но я, который всегда беспрекословно родителей слушался, который плыл по жизни этаким овощем вдруг взбунтовался, вцепился мертвой хваткой в эту, по выражению моих родных, "придурь".

Когда моя мать не может добиться своего обычными способами (методами убеждения-- принуждения) она сменит тактику-дело дойдет до истерики до слез и криков. Возможно до показного суицида. Когда это не поможет она снова сменит тактику -начнет убеждать, тихо разумно логично. Потом снова истерика и так без конца. Она будет добиваться своего бесконечно и постоянно. Пока не добьется или не доведет себя или другого до сумасшествия.

Помню, нашу с ней ссору, пару недель назад она ругала меня особенно сильно. Она говорила без остановки, повторяя примерно одно и то же.

-- Ты идиот! Какой же ты идиот! Немедленно восстановись на высшем! Не будь дураком!

Уйти я никуда не мог: была холодная осень, ночь. Я ходил по комнате ("беседа" продолжалась уже несколько часов). А она лежала на кровати (мы вроде бы легли спать), вонзая в меня колкие фразы.

-- Господи у всех дети, как дети! Вот у Валерии Михайловны сын! Поступил в институт! Дали ему повышенную стипендию! Весь такой хороший, собранный, скоро работать пойдет! А ты?! Мне про тебя знакомым стыдно сказать! Кто сейчас в ПУ учиться? Какой ты художник! Если б ты ходил рисовал! А ты же не делаешь ничего, бездельничаешь..

-- Делаю.-- говорю я, -- Я последнее время только этим и занимаюсь, ты не видишь, работы по углам стоят?

Мать смотрит на меня как на шифанер, на некоторое время замолкает, потом говорит.

-- Не будь дураком. Немедленно восстановись на высшем.

И дальше по новой.

-- Ты дурак! Дурак! Дурак!

Небольшая пауза и снова.

-- Ты дурак! Дурак! Дурак!

-- Хвати-и-ит! -- заорал я громко, неожиданно для самого себя, заткнув ладонями уши

Мама удивленно открыла рот, на я не дал ей что-либо сказать.

-- Молч-а-а-а-а.. ть!!!-снова заорал я.

И через секунду заорал еще раз.

-- Молч-а-а-а-а ..ть!!!

-- Так, значит, вы, молодой человек, захотели художником быть? В ПУ из высшего, хм, хм. Знаете-ка что отравляйтесь седьмую палату там у нас сидит интересный занимательный человек, который захотел быть Александром Македонским. Можете его даже порисовать (уверен, ему это понравиться). Карандаши у нас в палатах разрешены...

Я поднимаюсь по лестнице и пытаюсь открыть дверь собственным ключом. Но мама открывает раньше. Мы смотрим друг на друга. За последнее время она значительно постарела. У нее появилось множество седых волос, и морщин. Она говорит, что это я ее довел.

-- Здравствуй, сыночек,-- говорит она и обнимает меня.

-- Здравствуй,--говорю я.

Зная по опыту, что после непродолжительных приветствий и расспросов начнется промывка мозгов, я ложу вещи, ухожу в ванную. Мне определенно надо помыться,--думаю я. Мать что-то говорит мне, но я включаю воду, чтобы заглушить ее голос. "У меня еще замечательные родители,-- говорю я сам себе,-- другие просто выкинули бы такого сына из дома." Я лежу в ванной час, лежу два. Наконец вроде бы дождавшись исчезновения всех звуков тихонько вылажу, вытираюсь и выхожу. В комнате темно и бесшумно. Слава богу, кажется, обошлось, можно ложиться спать. Я тихонько подкрадываюсь к матрасу, чтобы его растелить.

-- О чем? -- говорю я.

-- Насчет того, чтобы восстановиться в институте.

-- Спасибо,--говорю,-- мне и так хорошо.

Мать молчит и я начинаю различать ее силуэт на кровати. Она сидит, укрывшись покрывалом, положив подушку под спину.

-- Ну, закончишь ты свое училище, а дальше что?

--В академию поступлю...

-- А там сколько?

-- Пять лет. Как в вузе.

-- Опять пять лет... Все с начала. - она поднимает голову вверх, будто это она будет учиться с начала, а не я.

-- В общем ты не хочешь восстанавливаться?

-- Нет,-- отвечаю я в сотый а возможно и в тысячный раз,-- не хочу.

Висит тяжелая тишина, я расстилаю матрас и залезаю под одеяло, надеясь уснуть.

-- Значит так,-- тяжело говорит мать, --если через месяц ты не восстановишься в институте, мы прекратим посылать тебе деньги и скажем тете Ане, чтобы она тебя выгнала.

Снова тишина, я стараюсь укутаться как можно плотнее, чтобы ни один звук больше не проник внутрь.

-- Как вообще можно до такой жизни дойти,--бормочет она уже сама себе,--как такое в голову могло придти, в училище поступить?...

Я падаю в сон и картины того, как я дошел до такой жизни проносятся у меня перед глазами.

Набережная. Сегодня у нас нет занятий и я гуляю по городу. Ровные белые сугробы, чуть потемней, словно замаранные на фоне снега бортки. Здесь очень хорошо летом и ранней осенью. Играет музыка, теплоходы и катера. Зимой, когда потеплей, тоже здорово -- у берега на льду сидят рыбаки, рядом дети играет в снежки. В такие времена очертания, неба земли и горизонта приобретает мягкие цвета и кажется, что ты смотришь на ожившие картины Брейгеля.

Итак, мама поставила мне ультиматум. Я ждал, что это случится, но не был готов...

Позапрошлой осенью, еще будучи студентом вуза, я тоже прогуливался здесь. Теплое солнце приветливо грело сухие желтые листья, и остывающий серый асфальт. Было пустынно и редкий запах сгоревших шашлыков проносился в воздухе. Я устроился на одной из скамеек и тут рядом со мной, спросив предварительно разрешения, села девушка с деревянным заляпанным почерневшим от долгой жизни чемоданчиком. Потом я понял, что это этюдник. Медленно его раскрыв. Она достала оттуда цветные мелки.

Девушка, как и этот ее чемоданчик, была словно затаскана временем. Потертая простая куртка. Пропитое заспанное лицо. Она щурилось на солнце. Она собиралась подзаработать рисованием портретов.

Мы разговорились. Я выяснил, что когда-то она училась в академии, но не закончила. Что училась потом где-то еще, что здесь она почти каждый день, если не случиться запой.

Я купил ей бутылку пива и она нарисовала мой портрет. Рука у нее дрожала.

Я жгуче завидовал ей тогда - она могла рисовать Я был студентом приличного вуза, я знал, что меня ждало благополучное будущее, но какой смысл имело это все, если я завидую алкоголичке, которая, проснувшись поутру (я выяснил она жила где-то рядом), выползает на улицу и рисует. Возможно, она была несчастлива, возможно, каждое утро, она проклинала свою судьбу, но она могла выползти с этюдником на скамейку, подставив пропитое лицо солнцу, а я нет...

Давным-давно в детстве я мечтал убежать из дома. Моя жизнь представлялась мне скучной. Казалось, стоит лишь сесть на один из проходящих поездов и начнется совсем иное. Просто сесть и уехать, без денег, без плана -- к черту на рога.

Я не думал о том, что будет дальше -- воровство попрошайничество, что-то еще, я был уверен, что я не умру от голода, но наоборот заживу необычно и ярко, что нечто ослепительное и ранее недоступное мне откроется. Все, что от меня требовалось -это начать. Просто взять и уехать.

Лет в 12 я и мой друг Джон отправились в художественную школу. Джон откуда-то узнал про нее и позвал меня за компанию. В здании нам встретился высокий мужчина с аккуртаными усиками.

-- А сколько вам лет?

Мы ответили.

-- Что-то вы поздновато появились,-- он почесал в затылке. - Но, знаете что, если у вас очень сильное желание - я поговорю с преподавателем, может он вас возьмет...

Преподаватель нас взял, но я отсеялся через полгода. Чтобы быть художникам нужна огромная сила воли и вера в себя. А я не выдержал-сломался.

Но прошло восемь лет, я снова взялся за карандаш и металлический серый мир ожил, налился звуком и красками. Руки меня не слушались, за семь лет я разучился всему, но я был упорен, и постепенно каракули стали обретать форму, напоминать людей, деревья, дома.

Это было точкой второго рождения, точкой возврата туда, где моя жизнь пошла на перекосяк. Совершенствуясь, я пришел в изостудию, а потом и в училище.

Я все-таки смог. Я все-таки прыгнул в отходящий в никуда поезд. Это было сущим безумием. Так много людей мечтающих получить высшее, мечтающих найти после хорошую работу, мечтающих о тихой теплой жизни. И я - безумец.

Я считал, что совершил поступок, которым можно гордиться, Жаль, что остальные так не думали - остальные решили, что я идиот.

И вот теперь я должен все бросить и вернуться назад...

А ни фига!

Я пообещал моей матери, что восстановлюсь, но не собираюсь этого делать. Если меня не понимают, буду обманывать.

Я чувствую, как дьявольская усмешка наползает на мое лицо. И колючие обжигающие снежинки превращаются в искры безумного фейерверка и я хохочу, и отправляюсь в магазин, чтобы купить себе несколько новых красок.

Уроки (те которые происходят за партой) скучны до невыносимости. Лекции здесь не идут ни в какое сравнение с теми, что читали мне когда-то на высшем. Подгруппа дизайнеров, с которой нас совмещают на общеобразовательные предметы, постоянно галдит. От парте к парте летают записки. "Чьи носки висят на лампе?" - написано в одной из них. Каждый прочитавший, не удержавшись, не подумав, обязательно посмотрит вверх. А сочинивший этот прикол тихонько хихикает, наблюдая очередного идиота.

Я пытаюсь от скуки читать книгу, но не могу сосредоточиться.

Если верить нашей учительнице - маленькой толстоватой женщине с грушеобразным лицом -- раньше во дворе перед учагой происходили разборки между преступными группировками - стояло множество машин. Иногда здесь, прямо под окном, торговали наркотиками.

Учительница вообще часто сбивается с темы урока и начинает рассказывать, то про футбол, то про своего маленького сына, которого она боится оставлять одного, то про желание поменять профессию. Дизайнеры каждый раз прикладывают максимум усилий, чтобы отвлечь ее с тем учебных на темы личные.

Я начинаю смотреть в окно. Кирпичная стена какого-то завода, застывший в почве каток, одинокое дерево. Если повернуть голову назад можно будет увидеть другой корпус -- странное сооружение словно бы собранное из разнообразных частей. Особенно выделяется башня плотника, снабженная разными лестницами и перилами, будто бы предназначенная для прогулок

Напротив башни плотника стоит еще одна - уже сама по себе. Она отдаленно напоминает китайскую пагоду. Вернее смесь китайской пагоды и немецкой башни. Лет сто назад она служила для оповещения пожаров. Теперь же просто историческая достопримечательность.

Что удивительно, внутри нее (я как-то зашел посмотреть) до сих пор живут люди; на первом этаже, теперь ушедшем наполовину в землю, находится какое-то учреждение. Чуть дальше стоят фургоны, дешевые скульптуры-- памятники каким-то революционерам, скрюченные, худые, будто сжавшиеся от холода деревья, здания магазинов советского типа. Еще дальше конечная остановка красного, похожего на бронепоезд, трамвая. Он разворачивается среди рыжей, засыпанной снегом травы...

Впрочем, отсюда всего этого не увидишь. Это я выстроил картину по памяти.

Я поворачиваю голову и смотрю в сторону противоположенную окну, во всю стену картина: на качели среди зеленых кустов и цветов сидит девушка, она мечтательно смотрит в даль на розовый корабль.

Год назад, сразу после поступления, нашу группу пытались заставить ходить на вторую профессию. Было это платно - 600 рублей в год. Нас в обязательном порядке заставляли подписывать заявление и контракт, намекая на то, что в ином случае нас могут вообще не зачислить в училище. Как мы не упирались, как не брыкались, как не возмущались - все было бесполезно. Отмазаться удалось только Жакову, мама которого специально ездила в училище и плакалась, что сын весь больной и т.п.

Преподаватель - мужик педерастического типа (на самом дел слюнявый бабник пристающий к ученицам) был весьма и весьма мерзкий тип. Мне он, почему-то, упорно напоминал добермана. Он постоянно хвастался умением расписывать горшочки и дощечки и нас должен был научить тому же.

Помню как мы (я и Виталя) приходили в приемную директора писать заявление, с просьбой отмазать нас от этой мерзости. Секретарша дала нам листы и мы стали думать, как получше сформулировать текст.

Дописать заявление мы не успели - директор сам вышел к нам из кабинета.

-- Чего вам? --спросил он.

Мы объяснили. Так мол и так бедственное положение - нет денег. Опять же время жалко тратить - охота настоящим искусством заниматься, а не горшки расписывать. Директор прервал мою многообещающую речь. Он пошевелил в воздухе поднятыми к подбородку пальцами (на одном из них был изящной работы перстень) и загадочно улыбнулся.

-- У нас недобор в группе расписников, мы сейчас всех поступивших обязуем брать вторую профессию... Так что,-- он с сожалением пожал плечами,-- никуда не денешься....

-- Да!-- обратился он к секретарше, - не забудьте рыбок покормить!

-- Рыбок покормить ... -- передразнил его Виталя, когда дверь закрылась,--свинья!

С нашим директором мы часто едем в одном троллейбусе утром. Я обычно на полчаса опаздываю. Он тоже, видимо, не торопиться. У него есть странная привычка носить свой головной убор на свернутой в трубку газете. Его можно часто видеть медленно и степенно идущим: спина прямая, на согнутой в локте руке газетка c шапкой. Он движется как ангел и все остальное вокруг - его не касается.

А на вторую профессию я все равно ходить не стал. Сперва я сравнил сумму стипендии за год и плату за обучение и обнадежился - выходило примерно одинаково. Потом кто-то сказал мне, что этим можно хорошо зарабатывать - и я обнадежился еще сильней. Однако препод был так омерзителен, а группа дизайнеров настолько тупой, что на одном из уроков я просто встал и ушел. И больше никогда там не появлялся. Я был только первой ласточкой. Через пару месяцев количество посещающих уроки сократилось вдвое. Еще через пару осталось всего шесть человек. И никакие директоры и мастера ничего не могли больше сделать с прогульщиками. Не могли же они в самом деле исключить целую группу. Некоторые то основную профессию едва-едва тянули, не то, что дополнительную.

От скуки я рассматриваю записи в тетради. Кроме нелепых дат и лекций, которые наша черепогрушевидная все же иногда читает, я веду нечто вроде стихийного дневника. Записываю разные, как мне кажется, забавные моменты.

Например :

--Представляешь,-- рассказывал он мне,-- у психов каждый какой-нибудь министр...

А вот история жизни Жакова, записанная с его слов.

Серега родился в поселке городского типа. Поселок был закрытым, потому что военным.

Серега не помнил своего отца и почти ничего не знал о нем. Он не спрашивал, а мать не рассказывала, единственное, что он знал -- отец был художником.

Единственное что от отца осталось -- посеревшие от пыли холсты, изображающие каких-то сказочных чудовищ. Холсты лежали в деревянной избушке на огороде. Покрылись пылью и потускнели. Где сейчас отец, что с ним и почему он их покинул, так и осталось для Сереги неизвестным.

В детстве Сережу иногда посещали галлюцинации, в частности однажды он увидел огромную безобразную голову старухи с седыми волосами -- она выросла из стены и гаркнула что-то на незнакомом языке.

Сережу приводят в садик.

--Мама!-- кричит Сережа и цепко хватает ее за подол. Но мама обнимает его и уходит. Сережа прилипает к стеклянной двери и ревет, размазывая по ней слюни и сопли.

-- На - на рисуй,--воспитательница сует ему карандаши и фломастеры.

Рисует Сережа и правда хорошо. Танчики, разорванных взрывами истекающих кровью солдат. Другие дети завистливо толпятся вокруг него, приносят ему листы и карандаши.

-- А нарисуй мне, пожалуйста, принцессу...

Иногда другие дети показывают ему свои рисунки-каракули.

-- Нет,-- шепелявит гордо Серега ,-- вы не художники! Я один художник!

Как то раз Сережа ожидал ждал спокойной ночи малыши, но вместо хрюши на телеэкране появился Горбачев ( был какой-то экстренный выпуск). Сережа расстроился и заплакал. То была его первая обида на Горбачева.

В школе на уроках труда Жакову не хватило места за станком и его отправили заниматься к девочкам. Сережа чувствовал там себя хорошо успешно кроил и шил а в свободные минуты занимался любимым делом - вышивал портреты лениных и муссолини.

В школе приходилось терпеть постоянные издевки одноклассников.

-- На хрена ты книги читаешь? -спрашивали его, -- телевизор же есть!

Серега идет рядом со школой, холодно, мороз, вдруг из-за угла навстречу выскакивает Каравай. Без шапки, без куртки, из верхней одежды одна легкая кофта на туловище. Жаков изумленно останавливается. Каравай набыченно смотрит на Жакова.

--Ты че, пацан?!-- говорит он ошарашенно и, постояв немного, снова куда-то бежит.

Каравай своего рода школьная знаменитость. Он любит бегать без штанов по корридорам. Его несколько раз увозили в психушку, но на обследовании Каравай вел себя вполне адекватно и его отпускали.

Продолжение истории про Каравая Сережа узнал уже через несколько лет, когда оканчивал среднюю школу. Он встретил веселого бывшего одноклассника и тот в процессе обмена новостей радостно выдал ему.

--Караваю то хи хи.. представляешь .. хи хи .. палку в жопу засунули ... он в обычной своей манере хи-хи бегал пакостил, так вот его старшеклассники поймали.. хи-хи ... и палку в жопу... сучковатую такую... он орал, орал, а все бестолку...

Идет урок истории, в двери показывается черное в натянутых на голову женских колготках (пародия на спецназ) лицо с прорезями на глазах и губах.

-- Оленька, я тебя люблю!-говорит тоненький голосок.

-- Вон отсюда....-- шепчет обомлевшая от страха еще молодая учительница.

Лицо исчезает, но через пару минут в небольшую оставшуюся щелочку легонько болтающейся двери просовывается ручка швабры и начинает елозить.

-- Кого бы мне поиметь?-- спрашивает кто-то невидимый за дверью. - Кого бы?

Лет в пятнадцать - шестнадцать Сереже снились сны про войну. Целые баталии из разных периодов истории разворачивались перед глазами. Очень подробно, ярко, он видел развороченные трупы, видел снаряды, рвущие плоть живых людей, крики смертельно раненых, кровь. Он просыпался в холодном поту, но на следующую ночь сон повторялся.

Тогда же он увлекся иегова. По иегова, каждый, кто не уверует, будет гореть в аду. Он пытался рассказать об этом гопникам, с которыми учился, но они лишь стали дразнить его пуще прежнего.

Единственный человек, с которым он дружил был его ровестник сосед Костя. Костя жил в одной квартире с матерью и новой семьей своего отца. Фанерная перегородка проходила прямо по середине единственной комнаты. Костя был худ и озлоблен. В свои семнадцать он выглядел словно одинадцатилетний мальчик. Всех людей он делил на копрофилов и некопрофилов. Копрофилы соответственно обладали склонностью к гомосексуализму и девиантному поведению. Друзья часто собирались на запущенной площадке перед домом и спорили. Однажды Костя увлекся шахматами и притащил с собой шахматную доску. Жаков легко обыграл его.

--Да ну к черту эти шахматы,--расстроился Костя.

Был Серега и в гостях у друга, в его комнатке. Это было крохотное помещение (метр на два) похожее больше на конуру. Костя сидел на кровати-койке (слабый свет струился от разделенного перегородкой окна), все остальное пространство было завалено книгами.

--Зачем ты на художника поступаешь?--спросил Костя тревожно, когда Жаков подал документы в училище,--они же гомосеки все!

Работы, которые Жаков принес на экзамен, поражали своей гиперреалистичностью. Впечатляла твердость линии, насыщенные экспрессивные цвета, способность передачи объема. Однако изображенные люди казались мертвенно бледными, словно из фильмов ужасов. В них не чувствовалось движения, они были застывшими, окоченевшими, словно трупы. И еще все отмечали, что в его работах слишком уж много черного цвета.

После обществознания у нас окно и я сижу на подоконнике, пытаясь сделать пару набросков с кого-нибудь из гопников. Однако стоит мне найти подходящую кандидатуру и начать рисовать-человек тут же чувствует это и меняет позу. "Это все от того," -- говорил мне когда -то Дима,--" что ты взглядом давишь. А надо незаметно смотреть. Я вот срисовываю людей и никто не дергается..." Незаметно смотреть у меня не всегда получается. Я пробую смотреть незаметно, но тут замечаю, что сбоку ко мне подходит Рустам.

У Рустама огромные очки и круглая голова. Он сам весь кругловатый, коренастый, занимался в свое время борьбой, но врачи запретили из-за ухудшающегося зрения.

У него есть странная особенность -- части его тела постоянно подрагивают. Его голова как у игрушки-дергалки болтается из стороны в сторону. Зрачки глаз тоже постоянно как-бы дрожат -перемещаются. Походка у него кошачья, виляющая. Ощущение будто из конструктора "Рустам" вылетело несколько болтов и креплений и вот теперь ноги и руки этак трясутся, пошатываются.

-- Привет! Как дела?

-- Ничего,-- говорю.

Показываю ему папку с набросками.

- На вот, посмотри.

Рустам принимает папку и начинает просматривать. Он хватает лист, поднимает в воздух, держит на весу перед собой. Иногда подносит почти вплотную к глазам и так разглядывает.

--Хорошие наброски у тебя. Хорошо стал рисовать.

-- Наброски единственное, что у меня получается,--жалуюсь я.

-- Ты сколько лет рисуешь?-- спрашивает Рустам.

-- Третий год.

-- Ну, это еще немного совсем.

-- Да ну?...

-- Мало это. Надо лет шесть пять, чтобы хоть чему-нибудь научиться...

-- Слушай, а я вот, что хотел тебя спросить... В учагу ты все таки поступил... А как же прежняя твоя учеба? Как же высшее?

-- А я там на заочное перевелся, теперь в двух местах учусь,--вру я.

-- Понятно..-- кивает Рустам.-а то я понять не мог: как так человек из высшего в ПУ...

-- Ты только не говори ни кому,-- прошу я, -- а то сам понимаешь -- два образования сразу не положено.

-- Угу,-- говорит Рустам,-- я могила.

Рустам мне симпатичен, он ужасный работяга. Он даже в лютый холод продолжал делать зарисовки. Приходил в изостудию с кипой работ и жаловался на замерзшие руки...

С ним постоянно случаются различные истории. Встретишь его в учаге, или на пороге изостудии, а он раздраженный весь, взмыленный, глаза за очками сверкают...

"Что случилось?"-- спрашиваешь. "Да вот"-- говорит,-- "мужик сейчас какой-то пьяный налетел на меня. Я ему как врезал..." Или еще похлеще. "Приезжаю",-- говорит на разборку,--"а там этот урод стоит, пальцы гнет. Ну я на него ствол направляю, говорю "жри землю!". Он ложится, жрет."

Правду он говорит или же придумывает все на ходу, я не берусь установить. Знаю, что он как-то работал вышибалой, знаю, что здоровый до жути -- огромный сейф в прошлый раз в одиночку тащил.

-- В Изостудию пойдешь завтра? - спрашиваю я.

-- Нет,-- мотает он головой, -- я же с Микуличем поссорился.

-- Что так?

-- Микулич же нас подставил. Я не рассказывал?...

Помнишь, мы в Москву ездили выставляться? Так он все место под учагу отведенное своими работами завесил. Наши так и остались нераспакованными. Выходить нам из гостиницы не разрешал, по городу ездить тоже... Мы в последние дни все равно удрали, выпили, вернулись в номер, вызвали проститутку, отправили в его комнату. Он потом долго бегал, орал....

Я смеюсь.

-- Да, Микулич мудак...

-- А ты изменился, -- Рустам внимательно смотрит на меня.-материться стал много. Раньше такой приличный был...

-- Угу,-- говорю,-- да я всегда матерился, не при тебе просто.

Он смотрит на меня еще, в его глазах появляется тревога.

-- Бля, Вован!

-- Что такое?

-- У тебя седые волосы есть...

-- Угу,-- говорю,-- был у меня однажды тяжелый период.

Тебе бы мои стрессы, думаю.

-- Представляешь,--говорит он,-- а у меня инфаркт недавно случился...

-- Да ну,-- отвечаю,-- какой к черту инфаркт, тебе двадцати нет.

-- Тем не менее..-говорит Рустам и лицо его становиться грустным--грустным. Я замечаю, что он и правда бледнее и опустошеннее обычного. -- Перепсиховал я с этим просмотром. Вот и пожалуйста...

В группе Рустама не любят, девчонки постоянно издеваются над ним. То презерватив к спине привяжут, то очки масляными красками заляпают. Особенно зверствует девочка Маша, которая рисует еще лучше, чем он.

Однажды, не выдержав, Рустам погнался за ней, но Маша убежала и Рустам, не догнав ее на своих кривых коротких ногах, вернулся в кабинет и проломил кулаком стену.

На следующий день пробоину замазали, но замазка не успела высохнуть - девочки, приложившись каждая по чуть-чуть, вылепили из нее огромный фаллос, он торчал из стены словно крюк...

Рустам внезапно приближает ко мне свое лицо. Я вижу его широко открытые глаза с болтающимися в них зрачками. Он разглядывает меня будто бы насекомое..

-- Странный ты тип... Сколько за тобой наблюдаю, понять не могу.

-- Люди вообще странные, ты лучше скажи, вам на работе люди не нужны?

-- Сейчас вроде нет, но если понадобится, я скажу.

Рустам вставляет в окна стеклопакеты. Он каким-то образом умудряется совмещать работу с учебой. Мне тоже вскоре придется...

Звучит звонок, Рустам идет на урок, а я иду в библиотеку передохнуть - натура моя вся разбежалась по кабинетам.

Но не успеваю я открыть дверь, как ко мне подныривает Жаков. Видимо он тоже хочет укрыться в библиотеке. Мы легонько приотворяем дверь и пролазим внутрь. Библиотекарша напрягается при виде нас.

-- Я не работаю сейчас,--говорит она.

-- Мы тихонько посидим,--заверяю я и не думая выслушивать никакие возражения пробираюсь за одну из парт. Жаков протискивается следом. По дороге к парте мы хватаем с полок по журналу. Я беру "Юный художник", а Жаков "Военно-исторический".

Вместо занятия своим основным делом, библиотекарша иногда ведет у себя театр студию, проводит репетиции, набирая актеров из учащихся. Спектакль собираются ставить на следующий праздник перед каникулами. Туповатые пэтэушники сидят над пьесами Шварца. Маленький мерзковатый белобрысый гопник читает, с трудом складывая слова.

-- Какая непристойная брань, сеньор... Что еще за брань? Что такое "брань"? -- кривиться он.

-- Брань это ругань, ссора,-- спокойно объясняет ему другой, повыше и поумнее, -- когда кто-то ругается - это брань.

"Интересно, что у них выгорит?"-- думаю я. Этот мерзковатый, кажется, будет король. Кем будет второй, я не знаю. Но работают с увлечением. Надо будет обязательно сходить посмотреть.

Почему-то люди из бедных простых семей вызывают во мне больше интереса, чем благополучные выходцы из среднего класса. Безотцовщина и оборванец Жаков, полунаркоман Виталя гораздо привлекательней для меня, чем позитивный Витя Синицын. Что-то есть еще в этих стихийных маргиналах настоящее, живое, незатертое.

--Смотри,--Жаков толкает меня под локоть,--какой пулемет!

Леха, тот самый, который приезжал ко мне ночью, дабы отговорить меня бросать институт, звонит мне. Его как лучшего ученика с потока берут на стажировку в Германию. Он хочет повидать меня перед отъездом.

--Можешь приехать ко мне в гости с ночевкой. - говорю я,-- если есть желание.

Мы сидим в темноте на одной из скамеек аллеи. Дома сидеть скучно и мы решили немного прогуляться перед сном. Леха рассказывает мне о последних новостях, о драке в общаге, о том, как он и его девушка поссорились, а потом помирились.

-- А наши спрашивают про тебя,- говорит он,-- куда мол, где подевался? Синицын обижается очень, что ты к нему не заходишь.

-- Синицын твой мне недавно гадостей по телефону наговорил. -парирую я. -- Позвонил и стал самоутверждаться за мой счет. Смешливым тоном таким говорит ай яй яй пойми, что ты потерял и все такое с издевкой... А в гости я к нему не хожу потому что с ним скучно.

Лицо Лехи становится печальным. Он наверное думает, что раз я считаю скучным Синицына, то возможно, считаю скучным и его, Леху.

-- Ты вот совсем другое дело,-- заверяю я. -- У тебя кругозор шире. Ты у нас вообще американская мечта.

Я объясняю ему, почему он мечта, но Леха отмахивается. Он скромничает. Мы некоторое время молчим.

-- Слушай, а как твои родители отреагировали на то, что ты бросил институт?-спрашивает Леха осторожно.

--Мать устроила истерику, отец сказал, что если бы не мать, он на меня вообще бы насрал...

--Но деньги все же дают?-Леха начинает немного улыбаться. Мне не нравиться его улыбка - мне кажется она отдает презрением

--Дают... я им морочу голову, что восстанавливаюсь.

--Ну а потом что?

--А потом у меня свои есть сбережения... Помнишь, мы с тобой на стройке горбатились? До лета как-нибудь дотяну. Найду себе подработку.

Леха молчит. Качает головой. Интересно, долго ли еще окружающие будут долбать меня за мою странный поступок? Леха, видимо, никак не может осознать, что можно бросить высшее ради училища. Он бы сам никогда так не сделал. Он хочет сделать карьеру, добиться денег квартиры, разъезжать на собственной машине.

Я начинаю думать, почему мы с ним такие разные дружим. Потом вспоминаю что на втором плане (после учебы --карьеры) у американской мечты - музыка. Он как наверно всякий третий подросток мечтает стать музыкантом. Одно время он почти бредил гитарой. Мы даже подарили ему ее тогда, я и Синицын. Раз он так ее хочет -- решили мы - ему надо ее подарить. Он, однако, не был достаточно сумасшедшим, чтобы просто сесть и начать учиться. Он строил себе всякие отмазы, типа того, что ему мешает учеба и прочее. Гитара целый год висела у него на стене, прежде чем он притронулся к струнам.

-- Может тебе правда восстановиться в институте? Я бы помог с контрольными, курсовыми? Доучишься хотя бы. Родители ведь надеются... Деньги такие платят...

-- Тебя раздражает, что он благополучен? Ты завидуешь что ли?

Леха пытается что-то сказать, взмахивает рукой, но я перебиваю его, слишком многое внутри меня накопилось.

--- Он будет жить так как заведено у его родных, так как все живут и никогда не решиться на что-то иное, на что-то большее

---А я хочу большего... Я не хочу как все -- я свое хочу найти!

-- А деньги кто будет за тебя зарабатывать?

-- В жопу деньги...

-- А кушать ты что будешь?

-- На кушать всегда можно заработать. Я массу художников знаю, никто еще с голоду не помер...

Тут я осекаюсь, вспомнив Валерия Иваныча.

-- Тебе,-- говорит он наконец, собравшись с мыслями,-- Вовчик, не рисовать хочется. Тебе свободы охота. От всего. А так не бывает. Свободы всем хочется. Но надо держаться -иначе черте что может начаться - хаос.

--Ты что думаешь?-смотрит он на меня , -- мне тоже иногда хочется сорвать с себя галстук, выкинуть нафиг папку достать мотоцикл и вперед...

-- Ну и достал бы?-- говорю я неожиданно резко,-- кто мешает?

Леха замолкает и я понимаю, что для него подобная постановка вопроса немыслима, мы идем по безлюдной улице, мимо летят машины и оранжевый свет фонарей вырывается из темноты.

Вот все вы такие, думаю. Мечтаете играть в группе или рассекать пространство на мотоцикле, а проводите жизнь над столбиками цифр. Сочиняете песни и прячете их подальше от глаз людских. Пишете стихи, а после бросаете и жар дарования медленно потухает в вас потом.

Дома на чердаке я нахожу бывший мешок моего соседа (он носил в нем бутылки из под пива когда ходил их сдавать). Мешок огромен, черен, жуток, заляпан грязью и пылью. Я ложу туда "мою голову" (вместе со станком это сантиметров 50 в высоту). Тащу его через весь город, везу в троллейбусе, иду с ним по улице, закинув на спину. На уроке рисунка (стараясь не привлекать внимание одногруппников) я ставлю его на пол, распаковываю и, наконец, решившись, взяв каркас с головой как ребенка на руки, робко приотворяю дверь каморки.

--Можно?...

-- Заходи Володя ,--говорит Сергей Николаевич.

Я захожу.

-- Неси прямо сюда.

Я несу. Сергей Николаевич сидит за столом у окна, облокотив голову на ладонь. Напротив него, роясь в своих бумагах, сидит Платониха, она, немного недоумевая, поглядывает на меня.

-- Ставь сюда.-- он показывает на круг на столе.

Я ставлю голову на вращающийся круг ( на таких во времена моего детства крутились ради забавы дети, а домохозяйки "подтягивали" на таких талию). Сергей Николавевич начинает рассматривать. Он не спешит. Крутит из одной стороны, в другую, разглядывает со всех сторон.

Платониха все еще недоумевая поглядывает краем глаза то на меня то на него, то на скульптуру. Она, видимо, никак не может понять, кто я такой и как следует ко мне относиться. У меня начинает побаливать с левой стороны легких.

-- Знаешь,--говорит он, наконец,-- неплохо взял, неплохо...

По его глазам и выражению лица я вижу, что он не врет, что я и правда неплохо сделал.

-- Только вот глаза надо поправить,-- он начинает рассказывать про глаза.

Я внимательно слушаю. Микулич тоже что-то про глаза говорил. Надо будет отдельно их полепить...

--На вот,--протягивает он мне тоненькую книжечку с потускневшей от времени и пыли обложкой. -- Тут основные этапы работы глиной. Можешь отксерокопировать и пользоваться.

Он советует мне поступать в Академию. Показывает, зачем нужен круг - можно вращать работу, чтобы легче было рассматривать ее со всех сторон.

-- Если что нужно -- обращайся...

Понимая, что аудиенция закончена, я забираю голову и выхожу. Платониха спрашивает его о чем-то, не имеющим отношение ни ко мне, ни к моей скульптуре.

-- Ну чего?-- спрашивает меня Жаков, когда я возвращаюсь на свое место.

-- Нормально.. -машу я рукой. И пытаюсь сообразить, что же произошло.

Жаков, на высоте тактичности, переводит разговор на другую тему.

Неужели, думаю я, не слушая его болтовню -- Неужели и я что-то могу в искусстве? Cтолько лет херни, унижений, надежд, пота, работы, бешенства, злобы, и вот и я оказывается что-то могу, имею какой-то талант... Что же теперь делать? Поступать в Академию? На скульптора ведь не требуется среднее профессиональное. Или еще подучиться? А может в Питер рвануть? Там школа получше. Надо подумать...

Раннее осеннее утро. Построились в шеренги как в школе. Боже мой куда я попал!

Нашел свою группу, поздоровался с Жаковым. Второй парень (белобрысый) не больно желает общаться.

Набили несколько автобусов. Преподы, учащиеся - все вместе. Народу много. Ехал, держась за поручень. Кто--то сидел прямо на полу. Какой-то выродок даже покурил тихонько. Хорошо хоть не мочаться, от этих всего можно ожидать.

Меня поражает вид наших мастеров. Из какого мультика, из какого фильма ужасов они вылезли? Бегал здоровый, на вид сумасшедший мужик, размахивая огромной сучковатой. палкой, призывая вести себя культурно. Персонаж моего глубокого детства. С толстыми стеклами очков набекрень.

Другой мастер, не знаю, как зовут, грациозна словно ребенок, я сперва спутал ее с учащейся. Все либо прекрасно (все либо прекрасно и хрупко как букет опадающих роз) словно цветы либо уродливо и ужасающе словно гниющие овощи.

Испуганный тем, что везут неизвестно куда, Жаков был более приветлив, чем в день знакомства.

-- Ты это,-- сказал он,-- человек взрослый, следи за мной...

-- На хрен ты мне нужен? - cпрашиваю (мне не понравилось как н вел в себя в прошлый раз).

-- Не обижайся боярин, -- зашепелявил Жаков,-- я тебе пригожусь....

Привезли в поле. Серое небо, серое поле. Черные фигуры людей по середине. Собирали картошку.

Двое человек на одну полосу. Мы с Жаковым вместе. Этот дурак постоянно отставал от меня. Сядет у одной лунки и сидит, думает..

--Давай,-- говорю,-- быстрей.

-- Смотри,-- говорит,-- я камешек нашел...

-- Давай быстрей, -- повторяю,-- все остальные уже на том конце поля.

Ни хрена. Сидит ковыряется. Работать не охота - урод. Послал его...

Позвали на обед. Когда стали обедать, Жаков-пень потерял ведро. Пока все ели, ходил его искал по всему полю. Вернувшись обнаружил там где и оставил, т.е рядом с нами. От пайка отказался. Злобно сел, достал какой-то пакет стал разворачивать. Вертел долго. Вся группа смотрела.

-- Ну счас как достанет куриную ногу!!!-реплика незнакомой девушки.

Наконец справился с оберткой. Высунул маленький худенький огурец (с мизинец). Громко хрустнул.

На обратной дороге гопники швыряли в него кусочками картофеля.

-- Почему?

Я не смог объяснить. Начиная с первых экзаменов словно волна энергии влилась в мое тело. Чувствую либо, отчаяние либо мощный приток сил и уверенность. Все окружающее становится безумно красивым. Боюсь чокнуться.

А ведь ни одна собака до сих пор меня не поддержала. Все либо крутили у виска, либо

недоуменно смотрели на меня.

Как ни странно помогло. Ел тушенку прямо из банки.

Сижу один в одинокой комнате в осенней пустоте.

-- Размазня,-- говорю.

-- Это наив,-- сказал Виталя,-- я знаю этого художника.

Художник жил в том же маленьком городке, откуда приехал Виталя. Был карликом с рождения (до пояса среднему человеку), но обладал необычным талантом - писать наив.

Раньше его можно было видеть на улицах. Он бегал, суетился, искал натуру, но вскоре, после того как его нижнюю часть тела парализовало, практически безвылазно стал сидеть у себя дома, иногда, впрочем, выползая на руках во двор, полежать на траве.

-- Сидит дома, дешевый спирт жрет, от которого ноги и отнялись,--продолжает рассказ Виталя.

-- Ему голландцы огромные деньги за картины предлагали - он отказался. Не хочу, говорит, чтобы они Россию покидали...

---А работы его в разных кочегарках, больницах висят...

Ах, какой классный чувак. Ах, какой классный порошек, -- рассказывает она нам...

Еще вчера он с Маляевым ходили к нему в больницу, в реанимацию, а сегодня уже все -- умер. Виталя грустный как никогда, ни с кем не разговоривает.

Молчаливо сидит у себя в углу. Покурить только выходит...

Кто я был раньше? Существо социальное, облепленное тысячами невиданных связей, чей-то брат, чей то сын, учился там то, работал здесь. Марионеткой я был, куклой на ниточках.

А теперь все связи трещат и рвутся. Надо мной смеются, в меня плюют. Я предоставлен только себе, я движусь, согласуюсь лишь со своим я. И даже хорошо, что в разрез с желаниями моих близких (треск ниточек четче, сильней). Я теперь - есть я и ничто больше -- свобода, пропасть, ад!

Мы сидим на траве в одном из дворов, рядом с поломанными качелями, и раскрашенной графити стеной. Мы - это я, Маляев и остатки группы ХЖ-3. Остатки, потому что половины группы давно нет. Кто-то поступил в другой вуз, кто-то сошел с ума. Даже верный солдат живописи Феденев куда-то исчез.... И кого-то еще не хватает... Я внимательно осматриваю присутствующих.

-- А куда Маша делась? --спрашиваю я у Андрея.

-- Маша,-- он отвечает,-- решила певицей стать, ушла из учаги и теперь в кабаре работает...

-- Певицей стать?... - переспрашиваю я.

-- Да,-- подтверждает Андрей, -- певицей.. А что? У нее прекрасные вокальные данные...

Андрей - единственный парень, оставшийся в группе. Он своего рода феномен. В двенадцать лет его как юное дарование России отправили во Францию. Однако, в нашем училище Андрей учиться на одни тройки. Но Андрей на это плевать хотел, он ждет, когда обучение закончится, чтобы поступать в академию. В том, что поступление состоится, он не сомневается.

Мы сидим здесь около двадцати минут. До этого мы кружили по району, выискивая подходящее место. Решили что здесь неплохо. Проходящая мимо бабка что-то недовольно бормочет.

-- Может, перейдем в другой двор? - спрашиваю я.

-- Да ладно, --говорит Андрей,-- что теперь целый день от них бегать?

Девчонки согласно кивают головой. Я бросаю на траву кофту и сажусь сверху. Открываем бутылки. Мира достает из рюкзака пирожок. Пускает по кругу -- очень трогательно, но бесполезно. Пирожок миниатюрный, как и сама Мира, даже если проглотишь полностью - не приглушишь голод. Все по-немногу кусают. Когда доходит до меня, я отказываюсь.

-- Нет,-- говорю,-- спасибо, остальным не хватит.

-- У меня еще немного есть.-- говорит Мира и достает еще один пирожок, столь же крохотный.

Мы сидим кругом. С каждого хоть портрет пиши. Возможно, люди, занимающиеся искусством, сами приобретают вид картин или же скульптур. А может мое озаренное сознание рисует мне все таким. Беседа вьется как дым сигарет -- ненавязчиво и легко.

Я люблю этих людей. Я бы хотел, чтобы мы жили все вместе одной семьей или коммуной. Днем бы рисовали. Вечером бы собирались за одним столом побеседовать, выпить чаю или вина. Иногда, когда погода особенно хороша, ходили бы на этюды. Где-то в Японии, я слышал, существует такое общество художников. Живут все вместе, еда и художественные материалы бесплатно, правда картины приходится продавать. Но зачем картины, когда есть беспрерывный творческий процесс?

Были бы у меня деньги, купил или снял огромный дом ( коттедж или как это называется) - и пригласил всех туда жить... Было бы здорово... Но это все мечты, а пока я прикидываю, к кому я могу вписаться, если с квартиры меня все же прогонят...

Жаков? Можно на пару недель. Он даже сам меня звал. Но, во-первых, далеко и неудобно ездить (целый час в автобусе). Во- вторых он уморит меня своей болтовней.

Виталя? Не пустит. Он сам живет у тети и очень замкнуто.

Маляев живет у отца. У него еще недавно родился сводный брат. Так что совсем не подходит.

Тут я вспоминаю Валерия Иваныча. Точно, он даже сам звал меня к себе жить. Он сдает небольшую комнату. Стоит это семьдесят рублей в месяц. Откуда взялась именно эта цифра я не знаю. Некоторое время у него проживал студент Академии, но сейчас он куда-то съехал...

--Как у вашей группы дела? --спрашивают меня.

-- Микулич совсем достал,-- жалуюсь я. - Ничему толком научит не может, гадит только.

Остальные произносят несколько нелестных фраз в адрес Микулича.

-- Да что вы на Микулича все накинулись? - парирует Мира,-- он вам устроил среднее специальное на халяву..

-- Толку то от него, если все равно ничего не умеешь,---говорю я.

-- Есть толк.-говорит Мира

-- Какой?

-- В академию можно поступить.

Я думаю о том, что если бы живопись у Миры вел Микулич, она бы думала совершенно по-другому, но молчу, не ссориться же в самом деле из-за Микулича.

-- А как этот ваш мальчик?...

-- Который?

-- Ну такой, болтает много который.

-- Жаков?

-- Угу.

-- Хорошо.

-- Он вас не достает?

-- Есть немного, но мы привыкли...

В самом начале года Жаков перепутал расписание и приехал в училище на два часа раньше. Его отправили к ХЖ-3, у которых был рисунок. За один академический час он так достал всех своей болтовней (он, кажется, был в ударе вещал злобно о последних политических событиях), что от него до сих пор с ужасом шарахаются.

-- На самом деле, он кристальной души человек, хоть и страшен с виду, --говорю я, -- очень талантлив, но тормоз и не может развить свой талант...

На меня смотрят недоуменно, но мне немного обидно за Жакова и рассказываю про него больше. Уродом я, конечно, назвал его сгоряча, Жаков с первого дня был озарен вниманием разных девчонок. Возможно, их очаровывала его тормознутость. Не знаю. Однажды пришли две девочки из подгруппы дизайнеров. Одна из них предлагала любовь и дружбу. Серега сделался мрачен и сказал что-то вроде того, что он художник и женитьба может ему помешать...

Странная девушка в наушниках подходит к качели и начинает качаться, ловко отталкиваясь ногами от земли. Мира стоящая рядом предлагает ей пиво, но та отрицательно мотает головой.

Большому количеству людей сложно сосредоточиться на чем-то одном и наша компания распадается на отдельные группки. Я начинаю беседовать с Настей, которая сидит на сломанных качелях.

Из-за нее мы с Андреем уже два раза возобновили поход в магазин.

-- Хочу пива,-- говорила Настя и встряхивала головой.

Мы скидывались и шли.

Она пытается учить меня французскому, но я не могу запомнить ни слова.

Мы говорим о чем -то еще и я перестаю замечать что-либо происходящее вокруг.

Когда внезапный туман рассеивается, я смотрю по сторонам и вижу, что остальные девчонки куда-то ушли. Мира, сменив странную девушку, качается на качели. Андрей смотрит на нас словно персонаж немого кино. В его глазах застыл непонятный вопрос. Маляев курит, пуская корявые кольца.

Настю тошнит еще пол часа, ей очень-очень плохо.

Часа через полтора, к нам приходят менты. Они шмонают меня и Маляева и советуют нам сменить местоположение. Настя, как ни в чем не бывало, просыпается, мы уходим в ближайший парк и там, прислонившись к прохладной стене, подводим итоги вечера.

Хочется есть. Лена покупает нам на последние деньги булку хлеба. Мы молча рвем ее на куски и жуем. Лица у всех мрачные будто стоим у расстрельной стены.

Мира вдруг начинает переживать из-за того, что нас выгнали.

-- Кому мы могли помешать?-возмущенно говорит она. Она отходит на несколько метров и бродит там, высматривая что-то между скамеек. Маляев, встав передо мной закрывает, мне вид на Миру.

-- Тоша,--говорю я,--извини, ты бы не мог сделать шаг в сторону?

Антон делает шаг и за его спиной я снова вижу крохотную задумчивую фигурку Миры.

Получается как в матрешке... Внезапно я начинаю хохотать. Смех не имеет причины или, говоря иначе, меня смешит все: лица друзей, возмущение Миры, смущенный взор Маляева. Хохот прет и прет из меня. Любая малейшая забавная подробность вызывает сумасшедший приступ.

Мира возвращается.

-- Ни у кого нет часов?-спрашивает она.

У Насти есть говорю я. Мы смотрим на Настину руку с ремешком часов. Только мне удается зафиксировать взгляд на циферблате, Настя поднимает руку вверх и часы уютно соскальзывают в рукав. Теперь уже Мира смеется вместе со мной.

-- Ладно,-- говорит Лена,-- смотря на бледное Настино лицо,-- поедем ко мне. Думаю, тебе не стоит в таком виде показываться дома.

Учебный год подходит к концу нас ждет еще две недели этюдов и после сдача курсовой.

Этюды - это развлечение особого рода. Художник может вызывать в нашем обществе самую непредсказуемую и неадекватную реакцию. Каких только названий этюдника мне не приходилось слышать!

Дяденька что у вас за коробочка? -- две маленькие девочки.

На рыбалку пошел? -- мужик работающий на железной дороге.

О, гляди, спининг! -- один пацан другому.

Некоторые вообще делают задание по пленеру не выходя из дома, срисовывая с фотографии, или же рисуя с помощью воображения. Я не такой, я люблю путешествовать. Люблю забредать в тупики улиц, где оживление места сменяются пустошью, свалками, или перетекают в загород -- в дворы деревянных домов, гаражи, глухие парки. Иногда я чересчур увлекаюсь поиском -- я ищу идеальное место -- такое, чтобы можно было не мучаясь писать этюд, ничего не меняя и не выдумывая на холсте. Был такой греческий скульптор, не помню имени, который лишь изображал-копировал природу, не добавляя ничего от себя, я бы хотел делать что-то подобное: отображать внешний мир, совершая минимум преобразований, лишь пропуская его через жерло искусства. Мне кажется, что вещи, побывавшие в мясорубке творчества, приобретают некий метафизический оттенок, лишаются груза реальности, становятся легче, воздушнее..

В другой раз, совсем недалеко выйдя за пределы города, туда, где начинаются порезанные криво порезанные огородные участки, с покосившимися готовыми рухнуть домами, я обнаружил целую деревню. Как я домыслил позже, она ютилась где-то в самом центре между спальными районами города. Новостройки, сжимающие ее с двух концов, еще не успели до нее добраться. Для художника это была настоящая жемчужина.

Желтая и зеленая трава по пояс... Мне казалось мир перевернулся - вывернулся как перчатка и я угодил на несколько столетий раньше. Там не было ни канализации, ни электричества. Бегали по улицам карапузы. Я углублялся все дальше и дальше, боясь, что потеряюсь там окончательно. Седобородые старики, сидя на коричневых лавочках, пасли белоснежых коз. Зеленые цвета всевозможных оттенков заставляли меня лучится от восторга.

Другое мое излюбленное место - маленькая пристань, в двух трех километрах от набережной. Если идти от моего дома, есть и более короткий путь -- нужно пересечь два квартала и спуститься с горы. Нормальных лесенок здесь нет, но есть несколько тропинок. Я спускаюсь, цепляясь за кусты и деревья. Часто останавливаясь, осмотреться. Отсюда, мое излюбленное место видно великолепно. Два--три катера, дебракадеры, плавильный кран. Кажется, что чрезвычайно аккуратный ребенок расставил свои игрушки. Чуть ближе вагоны поездов похожие на шоколадные батончики моего детства. Я спускаюсь все ниже и ниже. Вижу оранжевые точки железнодорожных работников. Обходить составы было бы слишком долго, и я пробираюсь, через вагоны, рискуя быть задавленным, если они двинуться. Через дырку в заборе попадаю на пристань. Когда-то она находилась на месте современной городской, но лет сто назад ее перенесли сюда.

Мне сложно передать ощущения, когда я пишу. Движения ускоряются. Кровь словно превращается в наркотик и сладко-сладко струится по телу. Это чем-то похоже на медитацию. Мир будто бы переливается яркими созвучиями-соцветиями, становиться сверкающим и неповторимым. Если начинается дождь, я прячусь в старом ржавом катере, лежащем на берегу.

Не знаю, насколько это безопасно ходить по таким местам.

Разные слоняющиеся без дела люди прикапываются, встают рядом и смотрят, иногда начинают расспрашивать. У меня не хватает духу послать их куда подальше и приходиться отвечать на тупые вопросы. Иногда, чтобы отогнать их, я сам вступаю в разговор.

Вообще с тех пор как я стал ходить на этюды, у меня создалось впечатление, что все люди либо бывшие художники, либо те, кто хотел бы ими стать. Рваные алкоголики, вспоминающие о том, как сами когда то рисовали, молодые парни, которые не определились, что нужно им в жизни, дети, в которых еще не угас интерес ко всему живому.

Есть несколько разных способов реагирования на прилипал. Рустам, если верить его рассказам, просто бьет тех, кто ему мешает. Еще вариант -- сохранять молчание, напустив на себя злой вид.

Один тип достал меня особенно сильно. Я шел в мою деревню, но начался дождь и я спрятался под раскидистым деревом. Тут он и насел. Парень лет двадцати шести в кепке, мятой кофте и с бутылкой пива. Порасспрашивав меня некоторое время о нашем училище, он внезапно стал просить научить его рисовать. "В следующий раз пойдешь на этюды, молил он - возьми меня с собой". "Я могу за тебя эту штуку таскать" (он показал на этюдник). Он чуть ли не на колени хотел встать, даже плакал по-моему... Чтобы отвязаться я дал ему адрес изостудии. Я иногда даю некоторым людям адрес изостудии. Но почти никто не приходит.

А вообще-то на случай самозащиты у меня есть канцелярский нож, или резак как мы его называем. Лезвие шириной в два пальца и длиной в полладони. Думаю, при желании им можно полоснуть по горлу или вспороть живот.

Сжимая его в кармане, я уверенно ходил по самым диким местам, и не боялся возвращаться домой вечером.

Однако вчера, когда я пытался использовать последние предзакатные минутки, ко мне подвалил пьяный безумный тип и стал зачем-то рассказывать про свою сестренку, которая очень талантлива в рисовании. В руке тип держал устрашающего вида кинжал, которым до встречи со мной рубил ветки. У меня не хватило духу его послать, пришлось слушать безумную дребедень. Потом я взвалил этюдник себе на спину, сжал в левой руке этюды и поплелся домой, и красочный закат освещал мне лицо. И пьяные крики дегенератов неслись мне в спину.

Дверь распахивается и в коридоре появляется Света.

-- Ну что ж, начнем.

-- Ну что,-- улыбается Света,-- осталась за вами курсовая. Значит через четыре дня (через выходные) вы приносите мне сюда готовую работу.

Вдали (в проеме двери) появляется Микулич. Пока Света говорит, он приближается. Когда запас слов у Светы кончается, Микулич оказывается рядом. Она вопросительно глядит на него.

-- Извините, я вот по какому вопросу -хж-22 сейчас отработка, надо им помочь. Не могли бы вы отправить туда мальчиков? Света махает в нашу сторону рукой, предоставляя право ему самому с нами объясниться.

-- Ребятки, говорит он, -- тут хж-22 задание выполняет, им нам надо помочь.

-- Причем тут мы?-спрашивает Виталя.

Микулич чуть отклоняя назад корпус глядит на него с показным недоумением.

-- Ну Виталя,-- говорит он,-- скромнее надо быть... Поднимайтесь все в двадцать пятую. Я вас жду.

-- Пойдешь?-- спрашиваю я Виталю.

-- Да пошел он к черту,-- отвечает тот, -- у них отработка, а идти должны мы.

-- Отлично,-- улыбаюсь я,-- валим -- только все вместе и сразу.

Мы ползаем по полу собирая этюды. Виталя быстро собрав свои несколько уходит на улицу. Мы спешим за ним, но...

-Стоп, мальчики,-- говорит Света и сует нам пачку работ,-- отнесите ко мне в кабинет.

Светин кабинет в другом корпусе. Мы идем туда, поднимаемся на четвертый этаж... Заносим работы

--Черт,-- говорит Жаков,-- Микулич идет...

-- Где?

-- Да вон

Я вижу Микулича в том конце этажа.

-- Прячься, а то работать заставит.

Мы прижимаемся к стене.

Микулич куда -то исчезает.

-- Значит так.-говорю я,-- сейчас мы некоторое время ждем, чтобы он совсем ушел, а потом осторожно спускаемся вниз и валим...

Мы аккуратно спускаемся с по лестницам. Третий этаж, второй, первый. Микулича нет.

-- Бежим,--говорю я.

Мы добегаем до двери, выходим на крыльцо и нос к носу встречаемся с Микуличем.

-- Вы куда?-- спрашивает он.

Жаков не отвечая спускается с крыльца и идет дальше, к остановке.

-- Сережа!!-кричит ему вслед Микулич.

Жаков идет не реагируя. Теперь он еще сильнее обычного напоминает дебила. Еще он кажется лунатиком, бредущим по безлюдной планете. Микулич тяжело вздыхает и переводит взгляд на меня. Поговорить с ним что ли как с человеком, думаю.

-- Мы оказываемся ,--говорю я,-- Сергей Александрович.

Его брови удивленно поднимаются.

--Нам в понедельник курсовую сдавать... работать надо...

-- Я вам еще неделю дам...

Это его обычная песня. Вместо того чтобы доделать сейчас, придется работать еще неделю. Плюс мастер всю это неделю будет орать...

-- Нет,-- говорю я.

-- Ну... Ну... злится Микулич, кажется сейчас он ударит.

-- Ну тогда уходи отсюда вообще... -- шипит злобно он.

Я плетусь вслед за Жаковым. Кажется старик разозлился серьезно, мне даже становится страшно... как бы чего не вышло. Жаков стоит на остановке. Рожа мрачная, злая.

--Ну что,-- спрашивает он, -- разорался старик?

Я слабо взмахиваю на него рукой. "Жакова не отчислят, думаю я, он талантлив, а моя живопись слаба. Меня выкинуть раз плюнуть."

Дома меня мучают тяжелые мысли. Через час после приезда меня начинает трясти. Чтобы успокоиться, я выхожу на улицу и покупаю в ближайшем киоске пачку мальборо и начинаю курить.

Мимо идут люди, я курю сигарету одну за другой, одну за другой. Скоро пачка пустеет. Я покупаю еще одну. Сигареты не оказывают на меня совершенно никакого действия. Голова работает четко и ясно - никакого тумана. Постепенно дрожь уходит. Я прихожу в себя. Новая пачка пустеет наполовину.

Ладно, думаю я, Микулича я уже послал, этого не переменишь. Но если сделать хорошо курсовую, он не посмеет меня отчислить. Я покупаю в ближайшем киоске несколько яблок, возвращаюсь домой, достаю из ящика подобранные мной когда-то на улице бутылки, и пытаюсь составить из всего этого натюрморт. Получается бедновато, нужна драппировка. Тканей у меня в квартире практически нет, я добавляю собственное полотенце.

Оцениваю. Натюрморт немного бедноват, но это лучшее что я могу составить в домашних условиях. Я начинаю писать. Два дня я пишу, дрожа над каждым мазком. Прерываясь на курево и сон.

В понедельник приношу работу в училище.

--Ну надо же,-- говорит мастер,-- по сравнению с тем что было - шаг вперед

Она еще раз смотрит оценивающе.

-- Не бог весть что. Но шаг вперед. Сейчас, Микуличу только покажем, иди пока погуляй.

Через десять минут гуляний я встречаю Микулича.

-- Ну и что,-- говорит он,-- это и есть твоя курсовая?

Я киваю.

-- Ну ... -- тянет он,-- это несерьезно....

-- Да, какой там старался,-- вздыхает Микулич,-- чугунков каких-то нарисовал.-Сегодня на отработке чтоб был. 26 кабинет.

Козел, думаю я печально, тебе сейчас как не нарисуй, все равно обгадишь, лишь бы работать заставить.

26 кабинет - это библиотека. Сейчас здесь душно и шумно. Дешевый магнитофон 15-й давности играет какой-то рок. Столы составлены вместе. За столами кипит работа: несколько пар рук что-то склеивают, вырезают, меряют. Кто-то тихонько курит в окно. Я здороваюсь с Маляевым и с парнем со смешной кличкой Пиночет. Мне тоже дают задание что-то вырезать, я вырезаю.

Дверь открывается и заходит Дима. Это его девушка Аня придумала устроить такую отработку. Она сейчас бегает между столами, командует..

--Как дела? - спрашивает он меня.

--Хорошо.-грустно шучу я,-- Видишь, решил дизайном заняться... Ты один без Ромы?

-- Рома больше не ходит в училище.

-- Да ну,-- говорю,-- неужели?

-- Ну, ты его последнее время тут видел?

-- Нет,-- отвечаю я, подумав, -- не видел.

-- То-то и оно. Не учится он больше здесь. Ушел он из училища.

Вот здорово, думаю я, не будет больше этот козел нас доставать. Единственная хорошая новость на сегодня.

-- Ну,-- взмахивает рукой Дима,-- Вова сразу обрадовался, заулыбался.

-- Да, мы с ним плохо ладили... -- отвечаю,-- а что с ним случилось? Почему он свалил?

-- Истерика у него была, никто, говорит, меня не учит. Одни бездари кругом. Он сейчас в баре работает, хочет на квартиру заработать, чтобы от армии откосить..

-- Ну что ж,-- говорю я,-- с одной стороны, эта печально, он ведь неплохой живописец. Как ты думаешь?

-- Да,-- кивает Дима, и его лицо становится строгим, -- есть способности....

Еще одна тема дня дипломная работа Рустама, которая висит в корридоре на этаже. С Рустамом нечто случилось и работа вышла не такой, которую от него ожидали. Река там похожа на водопад, зелень кое-где слишком яркая, как говорит в таких случаях наш мастер - ядовитая. Мишки вышли получше, но они не сочетаются с лесом и "водопадом". Я и Аня делимся мнениями.

-- Вы про тех мишек, что ли?--спрашивает Дима и смеется,-- хе-хе-хе...

Я снова начинаю его спрашивать, рисует ли он и понимаю, что у Димы повредилось что-то в голове. Прежде чем рисовать, говорит он, мне нужно встать на ноги. Эта фраза "мне нужно встать на ноги повторяется как заклинание". Я не понимаю, что она значит. Он видимо хочет сказать, что сперва ему нужно найти хорошую работу. Я говорю ему, что в таких случаях обычно совмещают работу и занятие искусством. Он отвечает "Я не двужильный, я тебе не Тулуз Лотрек". Рассказывает, что теперь он работает где-то охранником, но я плохо улавливаю где.

-- Я теперь люблю утром по Парку гулять,-- говорит он.

-- Идешь так среди деревьев, тут придурок бежит какой-нибудь, бац ему по башке!

Дима злобно стукает невидимой палкой невидимую башку.

-- С дубинкой, что ли гуляешь?

-- Я не с дубинкой, я с нунчаку. Знаешь, как утром руки разминать хорошо? Встанешь так перед зеркалом. Раз... раз....раз,-- он показывает руками, как разминается перед зеркалом.

-- Ага,-- говорит присоединившаяся к разговору Аня, -- раз - раз, потом раз себе по печени --... ой .. ой ... просчитался....

Через час мы едем в душном автобусе в центр. Наша цель-украсить один из заборов рекламой. По дороге от остановки заходим в один из супермаркетов, купить балончики с краской. Покупаем. Идем дальше. Я замечаю, что в сумках, кроме баллонов краски качаются также бутылки с пивом. Переходим дорогу и останавливаемся у пыльного забора, окружающего стройку многоэтажного дома.

-- Вот здесь,-- говорит Пиночет.

Место одно из самых оживленных в городе. Мимо летят машины, идут пешеходы. Пиночет начинает отсчитывать квадраты забора, определяясь по плану с какого начать.

Я и Маляев раскладываем недоделанные трафареты на асфальте. Режем.

От остановки неподалеку, подбегает мальчик лет семи.

-- Дяденьки,-- спрашивает он, -- а вы что такое здесь делаете?

-- Ловушку, -- отвечает Маляев без нотки юмора в голосе, --чтобы маленьких мальчиков ловить и убивать.

Мальчик секунду подумав убегает обратно. Руки Маляева двигаются удивительно быстро, пока я вырезал одну букву, он уже вырезал целое слово.

-- Ни фига ты,-- говорю.

-- Так я шесть лет рисую, оттого так быстро,--отвечает он.

Пока мы режем, другие разбирают вещи. Пиночет ходит вдоль забора, отыскивая нужное нам место, сверясь с планом в руке.

--Здесь!

Работа начинается. Сначала трафарет крепиться скотчем на забор. После с помощью балончика наносится надпись.

На закрепление трафарета требуется как минимум трое. Двое на цыпочках держат его на самом верху, один в низу подает обрывки скотча. Скотч лепится к ладоням к рукавам, сворачивается в трубочки, делает все, что угодно, только не то, что надо.

Минут двадцать пять уходит, чтобы разобраться с первым квадратом забора. А всего их двенадцать. Кошмар! Кажется, до самой ночи провозимся. В принципе работа не такая тяжелая. Если б не сумасшедшая жара, если б не из-под палки, если б не приходилось работать вместе с детьми -алкоголиками.

Делаем еще четыре плиты забора. Работники начинают прикладываться к бутылкам. Несколько людей сидят на траве и с наслаждением курят.

--Сраные эксплуататоры,-- говорит Пиночет, --заставили детей такую фигню делать. Я теперь понимаю, отчего мой отец пьет как лошадь.

Постепенно нас становится все меньше и меньше. Все кто остался, давно пьяны. Пива в бутылках осталось совсем немного. Маляев сидит на траве с сигаретой, его подбородок почти упирается в грудь. Задолбавшись работать, я срываюсь и тоже глотаю теплое исчезающее с каждой секундой пиво.

--Чувак,-- говорит Пиночет,-- отдохни, мы пока поработаем.

Я стреляю у него сигарету.

Похоже, вечер переходит к завершительной части. Безумие достигает пика. Две девчонки танцуют и что-то поют. Со стройки за забором этажа с седьмого на них смотрит голый по пояс мужик. Девчонки машут ему и кричат "привет".

-- Дуры! -орет Пиночет, --они же вас выебут.

-- Выебут, выебут,-- повторяет пьяный паренек, имени которого я не помню.

Я оглядываюсь. Нас осталось человек шесть. Маляев как и многие другие давно укатил на автобусе. Между тем начинает смеркаться.

-- Ну что, доделываем?

Из последних сил полупьяные мы лепим оставшиеся афиши. Последние две держим уже руками. Пиночет ловко проводит красителем.

-- Все отбой!

Я спрыгиваю, наконец, на землю. Пиночет отходит подальше. Посмотреть на завершенную работу.

Я начинаю укладывать измятые пыльные заляпанные краской трафареты в сумки. Библиотекарша зачем-то просила принести их обратно. Скорее всего, ей придется выкинуть этот мусор. Но раз просила, нужно принести. Меня слегка пошатывает. Мне помогают несколько рук. Справляемся быстро.

-- Твою мать! -говорит Пиночет.-Мы две надписи перепутали. Ну, елки палки!

Он взмахивает руками и рычит. Я разворачиваюсь и иду домой. Начинается закат. Я ступаю по земле пьяный, измотанный, но счастливый - меня не отчислят.

Утром я приезжаю в училище - нужно забрать из Цокола этюдник. Я измотан вчерашним, но в целом чувствую себя великолепно. Коридоры пусты и пахнут по-летнему хорошо. Через месяц-другой прибежит народ поступать -- новая партия мучеников.

Мне жаль, что год закончился, но у меня есть ключи от изостудии - буду тайком приходить туда, буду выползать на этюды. Авось за лето и живопись продвинется. Пока я влачусь в кишках коридоров, мне кто-то звонит. Это Андрей.

-- Привет, говорит он, -- мы выпускной справляем, приезжай, если есть желание, мы на той стороне реки...

Солнце песок, трава, атлеты в шортах играют в пионербол. Мы сидим почти на краю их площадки, а я сижу ближе всех, оттого мяч то и дело прилетает и бьет меня по ноге или плечу, но я не обращаю на него особого внимания.

Народу в этот раз больше, чем в прошлый. Собралась практически вся группа. Все выбывшие за год ренегаты пришли. И опальный Рома, и певица - Маша.

Рома сделался еще безумней, чем был. Он насуплен и зол. Общается только со Скотниковой. В шутку пытается надеть ее туфельку.

-- Что это ты,-- говорю,-- женские туфельки примеряешь?

Кто-то спрыскивает смехом.

-- Да вот,-- говорит он мрачно, -- хочу трансвеститом подработать, говорят, они неплохо зарабатывают.

Рома высок, худ, и совсем недавно выкрасил верхушку волос в рыжий цвет, на нем клетчатая рубашка, и длинные худые брюки.

-- О,-- говорю я с псевдо восторгом,-- из тебя классный трансвестит получится...

Но Рома уже не слышит, он болтает со Скотниковой.

Пока я добирался сюда, мне позвонила мать и хорошенько меня поругала. Мне приказано оставить квартиру тети и вернуться домой, там мне будет найдена какая-нибудь нехитрая работенка. "раз на что-то иное я не гожусь". Я не знаю, что делать. Последние дни я сильно измотан.

Я думаю, ехать мне или нет. Можно, конечно, перебраться к Валерию Иванычу. Накопленных средств хватит месяца на два. В дальнейшем придется подыскать работенку. Буду учиться и работать. Потом поступлю, если повезет, в академию. Стану художником, таким как Валерий Иваныч, или Сергей Николаевич....

Мира гадает Маляеву. Маляев хмуриться. Видимо что-то серьезное.

-- Может, мне погадаешь?-- прошу я.

Мира сдувает с моей ладони песок и всматривается в линии. Когда-то я сам увлекался хиромантией, но мне это быстро надоело.

--Ага, у тебя здесь какой-то серьезный выбор был. Либо будет еще, как бы два варианта. Две развилки жизни.

-- Какой лучше? -спрашиваю я.

--Какой лучше неизвестно. В одном стабильная благополучная жизнь, но достаточно скромная и простая. Тихое помешательство ближе к концу. В другом взлеты и падения. Проблемы со здоровьем и деньгами, но мощная поддержка Солнца.

Я закрываю глаза. А когда открываю - вижу облака причудливой формы, ползущие с горизонта.

Будущее несет меня в неизвестность.

Маляев, застывший с гитарой в неформальском прикиде похож на рок-звезду, волосы шевелит ветер, а взгляд смотрит перед собой в неведомое. Мира в бандане зажигает в трубку словно пират, Рома в клетчатой рубахе машет рукавами будто Пьеро. Настя в кукольном белоснежном платье красива словно ...

Неужели все это исчезнет?-- думаю я.

Солнце рассыпается тысячью искр по реке. Скоро начнется закат. Вечер покроет нас тьмой., сотрет наши фигуры и лица. Через час другой мы медленно пойдем по мосту обратно. (Переход через Рубикон,--обязательно вспомнил бы Жаков). Разбредемся по разным районам. А на следующий год практически не будем встречаться. ХЖ поступят в академию, или устроятся работать. Мне и Маляеву предстоит еще год в "чистилище"... Кусок моей жизни отдаляется, словно вагоны уходящего поезда.

-- С тобой все хорошо?-спрашивает Мира.

Я киваю.

-- Дайте, дайте мне фотоаппарат!!!-- прошу я. Мне дают, я принимаюсь фотографировать, но фотограф из меня никакой - получается плохо. Все бесполезно. Я отдаю фотоаппарат обратно.

А, думаю, плевать, плевать на все. Если нищета, ну и пусть, какая разница кем быть Микеланджело или школьным учителем рисования? Главное сжимать в руке кисть или стек, главное чтобы мир изменчивых форм переливался цветами, был рядом.

Феденев пляшет вокруг Cкотниковой и ржет. Уж, не надо мной ли? Жаль Рустама нет, уж я бы его подговорил Феденева отпиздить. После того, как преподаватель из академии обругал его работы, Рустам сильно закомплексовал. Я тоже заходил как-то в академию - спросить о вступительных экзаменах. Это мрачное пошарпанное здание прошлого века, с чахлыми цветами и скульптурами на подоконниках. С узкими вертлявыми прокуренными коридорами, с портретами в академическом стиле. С крохотными кабинетами, заваленными холстами, красками, чайниками, недоеденными обедами.