ПермЛитЦентр: Главная | Карта литературной Перми | Указатель имен | Стихи | Проза | Эссе | Подиум | Фотогалерея | Сайт Владимира Киршина | Адрес автора | О проекте

Дюймовочка (2007)

Частная жизнь (2003):
Письмо читателям от автора;
1955; 1956; 1957; 1958; 1959; 1960; 1961; 1962; 1963; 1964; 1965; 1966; 1967; 1968; 1969; 1970; 1971; 1972; 1973; 1974; 1975; 1976; 1977; 1978; 1979; 1980; 1981; 1982; 1983; 1984; 1985; 1986; 1987; 1988; 1989; 1990; 1991; 1992; 1993; 1994; 1995; 1996; 1997; 1998; 1999; 2000; Письмо потомкам; Фотоальбом

Дед Пихто (2000):
Царевны и страны
Рассольники
День рожденья флейты
Впряга
Джеймс Джойс
Дойче орднунг

Ничья (1991):
Привет от доктора Фрейда
Кого из нас двоих здесь нет
О Целом
Ночлег семейства осетровых
Вьется, вьется...
Дзен, религия лентяев
Райская жизнь

Майя (1990):
Animato
Crescendo
Con tutta forza

Отдельные рассказы:
Дюймовочка
Гарибальди Весельчак
Ночь перед Рождеством
Ревущая тишина
Тонька-хромоножка
Дед Пихто в Африке
В чащах юга жил бы цитрус?
Остановка - горизонт
Нищий Принц
Родительский день
Вершина
Тот свет
Насчет смерти и что там дальше

Очерки:
Попытка объективности. О Клёнове, 2004.
"Из меня хотели сделать Николая Островского". О Клёнове, 1997.
Божий должник. О Решетове, 1997.

И т.д.:
Мамонт жив! Секретное мероприятие Друзей Ивана Семенова

Вот, par exemple, - неизвестный уникум известного "Деда Пихто".  
Пояснения

Погружение 10/10

Объект прозы
№17. Цикл прозы "В ЧАЩАХ ЮГА ЖИЛ БЫ ЦИТРУС?"

Армейские зарисовки. Сделаны мной по памяти через 16 лет после службы - в 1990 году. Напечатаны еще через 13 лет, в альманахе "Литературная Пермь" № 1. Тринадцать лет туда, шестнадцать лет сюда - такие наши масштабы времени. У нас в запасе вечность.

Справа сейф, слева сейф - оба голубые. Между сейфами стоит стол, за ним сидит Коля Родимцев без ремня и ест конфету. Конфета шоколадная, "Кара-Кум", с орешками. Коля затолкнул ее в рот целиком и теперь жует, напряженно глядя в пространство и проникаясь вкусом изо всех сил, потому что конфета одна, и надо торопиться обнять каждое мгновение, потискать его, мгновение, повалять, чтобы запомнить получше, а то конфета-то одна и если не успеешь, просто проглотишь - останешься в дураках. Некоторые смакуют, откусывают по крошке, чтобы растянуть удовольствие, а то еще лижут! - этого Родимцев не приемлет категорически и никогда, это унизительно, такое жалобное рабство перед какой-то там конфетой, пусть даже и шоколадной "Кара-Кум" с орешками. Вот суметь организовать себе изобилие из одной единственной штуки - будь то конфета или что другое - вот это да, это высокий класс. Так горделиво думает Коля Родимцев и тут же спохватывается, поскорее сосредоточивается вновь, но увы - конфета, так долго хранимая, перепрятываемая, так классно пошедшая вначале благодаря комплексной подготовке Родимцева: бане, бритью, свежему подворотничку и портянкам, точно выбранному времени запуска ее в рот, - эта самая конфета из-за недисциплинированности мысли Колиной уже проскочила внутрь, проскочила почти незамеченной, и от этого Николай слегка звереет. Придя в себя, он расстроенно чмокает, высасывая остатний шоколад из зубов и еще твердые крошки, давит их аккуратно резцами, разминает языком и старательно впитывает второй вкус - ореховый.

Слева шкаф, справа шкаф, оба голубые, посередине стол с двумя телеграфными аппаратами. Перед одним из них со щеткой под мышкой стоит Саня Пищуха и шевелит пальцами в железной коробочке. Там - много-много белой, мелкой, чудной бумажной сечки. Она похожа на конфетти, только намного мельче и вся белая. Сколько здесь, интересно, штук? - думает Саня. - Не меньше миллиона, наверно. Впрочем, можно посчитать: последний раз он чистил перфоратор месяц назад, каждый день проходит около десятка транзитных телеграмм, каждая по триста-пятьсот знаков, каждый знак в среднем по три дырки... Саня зевает, шевелит пальцами, сечку выбрасывать ему жалко. Куда бы ее приспособить?.. Опустив коробочку в бумажный мешок с обрывками телеграфного серпантина (серпантин, конфетти - фиеста!), Пищуха вставляет ее на место и принимается за литеры. Самая чумазая всегда "И", Саня так часто разыскивает ее на предмет чистки, что у него с этой литерой даже завязались некоторые отношения. "И" забивается краской крайне нерегулярно, Саня всегда ругает ее, но как-то по-доброму, чем-то она ему мила. "О" чистится легко - один раз колупнуть иглой. А вот кого он терпеть не может, так это - "Ж". С литерами "Ф", "Э" и "Ц" он почти не знаком. Покончив с профилактикой, Саня Пищуха включает сеть, соединяется с "Небылицей" и набивает контрольный текст:

Митя очень спешит, а дорога скользкая: это участок роты обеспечения. То ли дело на нашем участке, - с гордостью думает Митя. На их участке всегда чистый асфальт: митина метла. Митя неловко выворачивается из-за поворота и вдруг замечает далеко впереди два ряда желтых пуговиц - у него пресекается дыхание. Он лихорадочно готовит исчерпывающие ответы на самые странные вопросы: кто отпустил? почему без строя? - одновременно он подбирает позорно болтающиеся руки и ноги, начинает стучать подошвами об лед и тянуть стынущие от страха пальцы к шапке. Офицеру неловко; это Заговеев Владимир Данилыч: "Здравствуй, здравствуй", - бормочет он пареньку, козыряет мелко и уходит, нагнувшись и щурясь: ветер. Митя сует руки в карманы и сплевывает. Но тут же выдергивает руки - впереди дома офицерского состава, их окна издали похожи на огромные желтые пуговицы. Надвигаются. Втянув голову, не чувствуя замерзшими ушами колючего воротника, Митя проходит первую шеренгу домов. Новая забота: командир автороты в свитере и галифе выбивает во дворе ковер. ОТДАВАТЬ ЕМУ ЧЕСТЬ ИЛИ НЕТ?!?! - паникует молодой воин. Отдавать! - Но он же без погон... - Не отдавать! - Но он же командир, и Митя это знает... - Не заметить? - Поди не заметь, грохочет по ковру, как из пушки... - А может, отдать, но не строевым шагом, а так, по-домашнему?.. Митя начинает крениться набок, голова его лезет куда-то под мышку, ноги идут отдельно. Заметив терзания юноши, военный в свитере поворачивается к нему задом. Митя с каменными щеками проходит мимо. Он проходит на почту, там женщины, он лихо выдергивает из-за пазухи телеграмму-приглашение и идет к переговорной кабинке (она голубая):

- Рота, подъем! Строиться на зарядку!

Дедушко лежит неподвижно. Он укрыт с головой синим одеялом, потом шинелью с отстегнутым хлястиком и еще зеленым бушлатом сверху. Ему тепло. Вскакивает осенний призыв, за ним, не спеша, одевается весенний, потягивается в постелях призыв прошлого года - один лишь дедушко лежит неподвижно. Под бушлатом шинель, под шинелью одеяло, под одеялом - дедушко. Лежит, ухо давит. Убегает на заснеженную бетонку молодежь, прячутся, зевая, в сушилке и в уборной пожилые, пустеет казарма - дедушко высовывает нос на холод и сипло кличет дневального. Робко подходит Митя с красной, кирзовой с изнанки, повязкой на рукаве, глядит тревожно.

Митя пугается и трясет головой.

- Дубина, - вяло, чтобы не разогнать сон, бранится дедушко. - Иди у дежурного по роте спроси.

- Ну? - слышится из-под груды тряпья.

- М-м... - уплывает по реке блаженства дед. - М...

- А здесь кто спит? - вполголоса любопытствует Сирко.

Зацокал призывно телеграфный аппарат. "Зараза" - сказал ему веско Коля Родимцев и включил сеть. Аппарат тотчас зашлепал по ленте:

Криптограммы в армейских штабах расшифровываются так. С укромного гвоздика под столом снимаются ключи, отпирается левый сейф - вынимается железный чемодан, отпирается правый сейф - вынимается чемодан фибровый. Оба чемодана укладываются рядышком на стол. Снимается крышка с железного - там шифровальная машина с клавиатурой, кареткой и двумя трансмиттерами. Шнур втыкается в розетку, лист бумаги заправляется в каретку. Раскрывается фибровый чемодан - там горкой лежат блокноты с шифрами, каждый с пугающим грифом: ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ. Выбирается блокнот с буквой "Д" и наименованием шифра "ЯНШЗК", желтым карандашом вспарывается черная бумага и с бьющимся сердцем на свет Божий извлекается шифр. Это бумажная лента метровой длины, шириной с офицерский ремень и вся, вся в дырочках. Ловкими экономными движениями она заправляется в трансмиттер машины, во второй трансмиттер так же ловко заправляется криптограмма, полученная по телеграфу. Пускается мотор. Хитрая механика снимет с нечитаемого текста шифрограмму и выбьет его на листочке бумаги вполне читаемым и еще более секретным. И все концы в воду, черновики в печь, а строгую депешу - на доклад командиру.

Сегодня на ужин рыба с пюре и чай. Бодя Чернобрив принял 34 порции на 32 персоны - как обычно "дуплятся" двое штабистов, шляк би им трафив, мухлюют там как-то с продаттестатами. Столы накрыли рано, все простыло, чай простыл и рыба простыла и пюре простыло, - всё не идут, где они там? - глядит в окно Бодя, роту ждет. Вот подошла рота: голова строем идет (молодежь), хвост вразброд вихляется (понятно, кто - дедушки) - встала. Витя Камушкин Богуну докладывает - ладонь у шапки уголком держит, под дембеля косит, а самому еще - как медному котелку. Доложил, справа по одному побежала молодежь, ворвалась в столовую - Бодя от окна пошел навстречу. Вбегают весело (на работу бы так), лавки с-под стола снимают на пол, рассаживаются по пятеро с обеих сторон согласно известной плацкарте: от дедушек влево по старшинству. Дедушки подходят, издалека начинают бухтеть, что рыба простыла; Вова Рогов пуще всех на Бодю тянет: гляди, говорит, петлюра! - и свою тарелку кверху дном переворачивает. А рыба-то и не падает. Богдан Чернобрив не Петлюра, но он любит юмор и не обижается на москаля кособрюхого, а и то: видь москаля - полы стрижи да втикай. Он берет тарелку и идет в маслорезку маслорезу фокус показывать, как рыба из тарелки не выпадывает. Маслорезу все всё носят: носки шерстяные, сигареты, фокусы вот. Похохотали. Потом рота ушла, пришел наряд ужинать. Погоди! - кричит Бодя. - Фокус! Все замерли и на Чернобрива смотрят. Бодя важно так берет тарелку и у себя над головой переворачивает. А из нее вдруг всё и вываливается. Здоровеньки булы. Бойцы сперва онемели, а потом как грохнули на всю столовую - трошки крыша в Киев не улетела.

Как странно: совсем не важно, что человек делает.

Валик стоит возле помойки позади столовой и наблюдает за воронами. Две вороны дурачат собаку с костью. Собака раздобыла какую-то потрясающую кость, носит ее во рту, но прилечь и предаться кайфу ей не дают вороны - подступают с двух сторон, одна отвлекает, другая крадет - как по нотам. Собака дергается, переживает, вороны не отстают, а костей этих кругом - море. Валик не торопится. Здесь уже можно не торопиться. Это по городку надо, не надо - ходи скорым отчетливым шагом, потому что так спокойнее - скорым шагом; это как будто ты в строю, в середине воображаемой колонны, с могучим рокотом бьющей многими сапогами по мерзлой земле, как будто ты внутри и тем защищен, ты неодолим, покуда тебя не выдернут из этого нутра: "Рядовой Пименов - выйти из строя!" - страшные слова, самое спокойное место в армии - строй. Но это на виду, а здесь уже безлюдье, здесь можно встать столбом и глазеть на ворон. Потом не спеша взойти на поваленный забор и соскочить уже там, за пределами. За пределами тоже хорошо. Рыжая тропинка по белому заснеженному болоту, справа и слева березняк, мелкий, хворый, большие деревья здесь не вырастают: болото. Садится солнце. Северное небо полыхает оранжевым и зеленым, - Валик перестает дышать. Он с утра ждал этой минуты, он, как проснулся и глянул в окно, так сразу и сказал себе, что сегодня будет праздник. И целый день жил назначенным праздником, с любопытством гадая, состоится он или нет, затянет ли небо тоскливыми тучами, пошлют ли его, Валика, за ватманом или еще куда, или просто придет Иванов из политотдела и встанет над душой, и Валик опять не увидит любимого заката на болоте. Но все сложилось необыкновенно удачно, в точности по заказу. Небо весь день было морозно чистым и беспредельным, солнце исправно катилось по нему к назначенному месту, а ватман Валику чудесным образом принесли прямо в ленкомнату. Валик сиял, как именинник. Николай Трофимыч ввалился с рулоном, заговорил громко о рейках, из чего их можно напилить и где, не снимая шапки сел к окну курить - зажигал спичку корявыми пальцами мастера. Валик всегда глядел на них с сыновней скрытой любовью: мастер. Иванов из политотдела тоже приходил, но перед обедом и ненадолго, говорил о книгах, о стихах. Плакатное перо в руках Валика ходило само собой, сопряжения удавались идеально. Приходил дневальный Митя - к Валику всегда все приходят, дверь он не закрывает, - забредал Митя как бы невзначай, приносил невыплаканные слезы по маме, сидел, молча таращился в подшивки газет, молча уходил. Приходил Вова Рогов. Ругался.

Рогов озадаченно умолк, тихо вышел. На его место взошел Коля Родимцев из штаба. Ему Валик обещал значок сделать - портрет певца и надпись по кругу: "Credence Clearwater Revival". Эмаль уже высохла, Валик своей рукой прицепил Родимцеву значок на подкладку шинели. Тот запахнулся, прижал символ веры к груди и засмеялся. Валик засмеялся тоже. Солнце садилось. Ничто не мешало выйти за пределы, пройти "колонной" по городку и выйти, чтобы восхититься там воронами, собаками, еще чем-то, тысячей пустяков: одиноким листом на ветвях одинокого дерева, странным, оранжевым полем в длинных тенях, ослепительными склонами кочек, тропической расцветкой синиц - диво, цвета горят последним огнем, но при этом горят беспечно, беспечально, ни малейшей грусти, вот в чем штука. И гаснут. Следы на снегу наполняются кобальтом - синеет воздух, откуда-то берется и разливается в мире печаль... Здесь край света, ускользающий прочь, - его хочется ухватить руками, чтобы поволокло чуть-чуть, чтобы почувствовать его ужасающую силу, где же еще, как не здесь, ведь здесь - край. Но это так, детство, всё ускользнет, конечно, - как всегда, как всегда... В казармах зажгутся звезды, там станет лучше, чем здесь, - Валик потопчется еще немного на тропинке, поглядит вопросительно на скучный чужой лес и зашагает обратно.

"СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. Командирам соединений и частей, заместителям, начальникам штабов ПРИКАЗЫВАЮ. . . . . . . . (и дальше что-нибудь очень важное и срочное и волнующе секретное, отчего Михаил Николаевич, единственный во всей части, во всем гарнизоне - да чего там - во всем белом свете единственный подлинный Герой Коли Родимцева и остального Советского Союза, с неподдельным любопытством навалится мощными локтями на командирский свой "бильярд" и примется за чтение. Почитает, похмыкает, черкнет на календаре, черкнет наискось на шифровке и вернет. А Родимцев, стоящий по леву руку и завороженно глядящий на диковинные командирские часы - плоские, как монета из какой-нибудь там царской гробницы, и такие же редкие, - Родимцев захлопнет папку: "Р-шите идти?" - и посмотрит на своего командира с готовностью прыгнуть за него хоть в огонь, но и с достоинством единственного в части и во всем гарнизоне шифровальщика, посмотрит без обожания - командир не должен видеть его обожания, это недостойно настоящих мужчин и настоящей мужской службы, - командир в ответ глянет кротко, даже смущенно, будто тяготясь своими звездами, и промолвит мягко: "Иди, ага, спасибо..." - и запнется, вспоминая имя Родимцева. А тот развернется на левом каблуке, щелкнет правым и, шагнув с левой ноги, выйдет из кабинета, ликуя. Ибо есть в этой запинке замечательный смысл: желание командира назвать воина по имени здесь встречается с физической невозможностью упомнить его имя, и точка этой встречи лежит точно посередине - равновесие, даже гармония, и не надо Коле, чтобы командир помнил его имя, но пусть он непременно хочет его вспомнить. Заместителям по тылу, по вооружению и политчасти, скорее всего, эта шифровка не пригодится, так - чтоб были в курсе. С ней будет работать начальник штаба. Он будет читать ее, нервно щелкая ручкой и сердито поглядывая на календарь, он будет звонить в секретку и оперотдел, а потом положит трубку, распишется и махнет: "Идите, Родимцев". Не-ет, это не командир... У самой двери не-командир окликнет Николая: "Погоди, Родимцев. Не по службе, так сказать, а попросту, вот ты - вот я... признайся: та двоюродная сестра, что ты в нашей гостинице поселял, - она ведь не сестра тебе никакая? А? Соврал? Чего молчишь? Неужто духу не хватит? Ну, будем мужчинами - не сестра ведь?.. Ну, идите, Родимцев". И Коля Родимцев вернется к себе с явственным вкусом дерьма во рту). . . . . . . . . . . . . . . . . Об исполнении доложить 20 декабря. П Р И Б Ы Т К О В".

Он слал грозные депеши каждый день, а теперь вот должен явиться лично. Его все ждут, ждут уже давно, месяца два, долго готовились все, и Саня Пищуха тоже: протер плафон и выбросил наконец из-под шкафа высокочтимые останки кедов еще той весной уволившегося Курятьева. Вот-вот явится. Уже видели на бетонке блестящую кавалькаду, уже слышали по громкой связи Е Г О голос. Уже близко, вот-вот. Чтобы скоротать время, Саня Пищуха у себя на узле связи садится штопать носок. Что это ему взбрело в голову, он и сам не поймет. Просто давно собирался, а тут лихорадка какая-то напала, нервная дрожь - чем унять?.. Давно уже собирался заштопать, в общем, самое время - сейчас. Рукодельничает Саня всегда над выдвинутым ящиком стола, чтобы в случае чего одним движением все неуставное спрятать. Штопка идет медленно, игла в потных от волнения пальцах скользит, Саня то и дело поднимает голову - слушает, что в коридоре. Все коридорные звуки он знает наизусть. Вот высокий гость со свитой покинул оперативного дежурного, вошел на ВЦ. Вот - вышел. Носки в сапогах обычно протираются за неделю; портянки во всех отношениях лучше, но. Какая-то вот нежность к гражданским носкам. Внезапно над пищухиной головой раздается трезвон. Саня роняет носок в ящик, толкает - но ящик по закону подлости не задвигается: журнал учета входящих телеграмм фантастическим образом выгибается и встает ребром. Саня в панике издает горловой звук и, бросив всё, кидается к дверному окошечку, распахивает его, припадает лицом. Зажмуривается: там за дверью - золотые дубовые листья и огромные звезды, много-много огромных звезд: П Р И Б Ы Т К О В. Саня ошалело срывает задвижки и дергает дверь - дверь упирается незапертой ставней в шкаф и не отворяется!! Дурной сон. Теряя сознание, Пищуха героическим усилием освобождает дверь, как отцы и деды освобождали Европу, распахивает ее настежь и рапортует звездам и дубовым листьям заполошным криком придавленного в роще зайца. Он отказывается верить своим глазам - его слушают! П Р И Б Ы Т К О В зеленым сиянием клубится в коридоре, глядит дюжиной верховных глаз и не входит - слушает, что им скажет он, Шурик, махонький мальчик, зайчонок, ляпусик, мама, где ты?... Досказав заученное, Пищуха отскакивает к стене и в помещение узла связи входит П Р И Б Ы Т К О В. Оглядывается: "Что так тесно? Вентиляция работает? Зачем столько шкафов?" Открывает ближний. Там за одной створкой висит пищухина шинель, за другой - полки с лентой, щетками, запчастями и принадлежностями - все как будто в порядке. Но высокий гость лезет десницей вглубь. Он вытаскивает растрепанную книжку, и у Пищухи подкашиваются ноги. Книжка называется "Акушерство и родовспоможение в СССР", Учпедгиз, 1958 год. Как и эти шкафы, как и драные дембельские кеды под ними, книжонка эта никчемушная была здесь всегда. П Р И Б Ы Т К О В в изумлении раскрывает книжку наугад и, конечно же, попадает на проклятую 19-ю страницу... Золотое пенсне упирается в срамной "рис. 8", седые брови лезут на темя... "Это не мое, - хочет сказать Пищуха, - это было здесь всегда"... Он не может, он умирает... Из-за спины выныривает родной Михаил Николаич - удивительно стройный, даже хрупкий сегодня - и застенчиво поясняет:

Замечательно смешно и весело, Котя млеет душою, отдавая концы. Нисколько не больно, только очень и очень холодно, то есть наоборот - жар, у Коти жар и ему холодно - это необъяснимо, на него навалили все вторые одеяла, и он лежит крючком под их тяжестью, колотится в лихорадке и млеет: каждое одеяло - это чья-то забота о нем, заболевшем товарище, товарищество - вот оно, весомое, чуть грубоватое и приятно колючее, он УКРЫТ - вот главное, вот что сейчас самое важное в мире, и это самое важное уже наступило и длится! - как же тут не млеть, Коте хорошо, он укрыт, он улыбается там, в духоте, и старается не трястись слишком, чтобы не сердить товарищей - Белого и Голубя. Голубя он знает, Белого - нет, просто тот - белый, волосы у него такие, он украинец, он хочет отделяться от России, от Голубя, значит, Голубь с Алтая, он уже женат и ребенка имеет, серьезный, значит, человек, он объясняет терпеливо Белому, какой тот дурак, вражьих голосов наслушался. Стук каблуков из коридора в палату, тяжелый шаг, хозяйский, замер у Котиной койки, лезет к нему в УКРЫТИЕ хозяйская рука, тычет ледяной градусник под мышку. Котя сдавленно воет, но принимает, плавит ледышку жаром, и опять все хорошо, опять все здорово, даже хочется скакать, скакать по постелям, но скакать сил нет, мычать только от радости и плакать, Котя попробовал - помычал немного на разные голоса и заплакал, загоревал о чем-то, о военном билете - там под обложкой билета у него трешка и рубль, трешку хозяйская рука наверняка возьмет себе, или все четыре возьмет - чтоб не прятал впредь. Опять буханье сапог, просовывается рука, она пахнет табаком, она тянет из Котиного тела термометр, тянет медленно, бережно обрывая приросшие к стеклу ткани, деликатно так - Котю заливает волна признательности, "оставь рубль, земляк, рубль оставь" - горячо шепчет он. "Земляк" не отвечает, он супится на ртуть, приносит горсть таблеток, воду в кружке - доб-доб-доб-добрый, - стучат Котины зубы по железному краю, по груди течет, Котя падает на подушку, засыпает.

- Ну и что, - говорит кто-то задумчиво. - Ну и что... (слышится деревянный стук). - Ну и что, - повторяет тот же голос. - Ну и что (стук).

Котя с медленным интересом открывает глаза. В палате солнце. Белый и Голубь сидят по-турецки на постелях друг против друга, закутанные в одеяла по самые уши; между ними на табурете шахматная доска. Взгляды обоих направлены на рослого грузина в линялой пижаме, замершего у распахнутой тумбочки. Грузин растерянно водит очами, бормочет по-своему и скребет рукой черную от щетины щеку.

- Не, больше не дам, ты мне и так все лезвия затупил, не. Ходи, Толян.

Входит дежурный, зовет "господ симулянтов" на процедуры. Когда палата пустеет, Котя выбирается из-под одеял, кряхтя залезает на стол, ме-едленно, борясь с тошнотой, выпрямляется, морщится, долго ловит вилкой розетку, наконец втыкает и подносит бритву к уху... "Мой адрес - не дом и не улица, - поет электробритва приятными голосами "Самоцветов". - Мой адрес - Советский Союз!"

Люська смотрит фотокарточки. Лицо у Люськи насмешливое: чужие парни в одинаковой зеленой форме стоят в обнимку под деревом, потом у забора, потом еще у одного забора, и снова под деревом. "А это мы в увольнении", - говорит Славик, голос у него глуховатый и слегка дрожит, Славик волнуется, милый. Снова дерево, чугунная решетка вместо забора, и опять дерево, их так и тянет под деревья - "зеленый патруль". Люська фыркает. Славик кладет карточку ей на колени и позабывает убрать руку. Так и оставляет руку на ее коленях, как на столе; рука пышет жаром; рука... рука... - Люська перестает соображать, усмешка отслаивается от ее уст и тихо спадает. Уста отворяются. "Я чаще всех хожу в увольнения, - говорит Славик и пышет жаром своей руки, и руку его уже не сдвинуть ни туда, ни сюда, она каменная, огромная; силы покидают Люську: РУКА. "Мне Мироненко токо бланки подписывает, - тихо бубнит Славик, - а дату я сам ставлю". Славик... Люська хотела бы положить эту руку себе на лицо, пусть бы она немного пахла табаком и металлом и пусть бы вздрагивала чуть-чуть и двигалась медленно через висок к ее уху, обхватывала пальцами тонкую шею, источая муку, сладость... "А вот это мы на лыжах, у меня первый разряд по лыжам". Рука приподнимается и опять падает на то же самое место. Как булыжник. Люська с ожесточением сбрасывает булыжник в пропасть. Славка отшатывается, глаза его делаются злыми, рыжими - он хватает Люську за плечи и валит прямо на фотокарточки. Люська кричит, Славка впивается ей в рот бешеным поцелуем, ранится о зубы - или это она ранится? - кто-то ранится, солонеет чья-то кровь, трещит чья-то одежда. Новые трусики с цветочком на боку скатываются в жгут и застревают, Славик сдирает их вместе с кожей, мама, он сумасшедший, он падает грудью, он дерется, рвет застежки и - всё проливает, конечно, я же говорила, надо потихоньку. Бедненький... Ну, а это вы где? На занятиях, да? Ты ведь отличник, правда?

На оконном стекле крохотный бугорок. Он искривляет силуэт дальней елки, обводит его вокруг себя, замыкается - светлая бусинка неба проникает глубже в темноту елки и там темнеет, сливается с фоном, пропадает. Ее можно вывести обратно: ближе к краю силуэта она опять объявится, посветлеет, но вытолкнется в небо темной - с темным краем, затем с темным лишь ободком, а дальше, в облаках, совсем прояснится, сольется с фоном, пропадет. Сейфы согласно молчат, свесив пластилиновые бирки. Коля Родимцев сидит за столом в неудобной позе и целит ручкой в белый лист бумаги. Целит долго. Пишет:

Отца не люблю. 

И маму. 

ПермЛитЦентр | Сайт Владимира Киршина | Написать автору

...09, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16,17.26.11.2009