...Так вот, по поджогу моему дальше… Горели-то дровяники, конечно, но планировали дом. Но мне удалось погасить, слава Богу. Я тогда случайно до полпятого дома задержался. В это-то время как раз и подожгли. Я выскочил из дома – дым. Я к огню. Только что, видать, убежали. И, знаете, мгновенно все охватило пламенем… Всё ведь пролито бензином было. На глазах - все дровяники разом... И на дом уже почти перекинулось... Потом, через три дня, приехала от них какая-то юристка и говорит: “Кто же это успел вызвать пожарных?”. Я говорю: “Я и вызвал”. “Как это, – говорит, – вы вызывали? Вас ведь не должно было быть дома в это время” ................ (Ян Кунтур. Домик писателя или Беспредел на Большой Ямской)

Друзья! Вы же знаете, что пермяки живут даже меньше, чем челябинцы и екатеринбуржцы! Так давайте хотя бы жить веселее! Пусть расцветают все цветы! Пусть стоит памятник Пастернаку и памятник Астафьеву. Открывайте счет на памятник Астафьеву! Я лично переведу на него какой-нибудь свой гонорар. Преображайтесь! И Астафьев - пример вам (был антисемитом и перестал быть таковым!)! Дожили до свободы, так давайте ею пользоваться, а не уныло дудеть в одну дуду! Почему вы забыли написать в своем письме о том, как пермяки выжили Астафьева из нашего города (во главе с обкомом затравили до того, что уехал - бежал)? К тому же... ............................. (Нина Горланова. Ответ на открытое письмо)

В Пермской губернии водку не пьют. В Пермской губернии пьют кумышку. Вот во Франции есть коньяк, а в Перми - кумышка. И точно так же, как есть плохой коньяк, бывает и дрянная кумышка. Более того, в деревнях (на свадьбе особенно) можно глотнуть (и одного раза хватит) кумышку с добавлением и табака, и мухоморов, и даже сушеного куриного помету. Это для экономии, чтоб гостям скорее в голову шибануло. Но если вы попробуете кумышку, очищенную на березовых углях, выдержанную в лиственничном бочонке, настоянную на травах и кедровых орехах, вы скажете: ну и пусть во Франции есть коньяк!
Господин оханский уездный пристав Пьер Дюро опрокинул стопку кумышки, совсем уже по-русски крякнул и заел впечатление соленым рыжиком.
- Выхлебат - сколь ни поставь. Обык он уже, Дуро-то. А не поставишь - ничё будто не понимат глядит. Чё ему - немец.
- Не немец, хранцуз.
- Да все одно - немец.
Как многие обрусевшие иностранцы, Дюро считал, что смотреть на Россию трезвыми глазами - невозможно. ................ (Евдокия Турова. Слезы лиственницы)

...С той девочкой мы встречались только два раза, всё как-то быстро ушло само собой и легко забылось. Но с тех пор балатовских стрижей я называю ласточками, а хрущевские пятиэтажки мне кажутся замками, населенными принцессами. Теперь вокруг замков больше нет рвов, везде асфальт, замки заросли до самой крыши ивами и тополями - и всё это мне ужасно нравится. Я живу возле бывшего студенческого кафе "Горизонт". Там теперь казначейство - учреждение, еще более непонятное, чем КРИВАЯ, ОГРАНИЧИВАЮЩАЯ ЧАСТЬ ЗЕМНОЙ ПОВЕРХНОСТИ, ДОСТУПНУЮ ВЗОРУ. То есть, нет никакого кафе, а название его каким-то чудом осталось. И объявление водителя автобуса: "Остановка - "Горизонт"" - я слушаю как песню, как гимн влюбленных велосипедистов. Горизонт - моя остановка. Здесь мое место. Где же еще? На горизонте... (Владимир Киршин. Остановка - горизонт)